ЗОЛОТАЯ ПЧЕЛА / МИСТРАЛЬ – сборник из двух повестей с оттенком мистики

Вы сидите в кресле театра, наблюдая удивительное действо, что создается у вас на глазах талантом постановщиков и актеров. Вы любуетесь образами прошлых лет, переданными особым мастерством художника на прямоугольнике полотна в картинной раме. Вы с трепетом касаетесь страниц старинной книги и разбираете сделанную кем-то от руки выцветшую надпись на полях. Что вы ощущаете при этом – может быть, что на мгновенье соприкоснулись с иной реальностью? Иным миром, иными условиями существования, иными чувствами. Но миг откровения проходит, и вы вскоре забываете о том, что испытали. Герои этих двух повестей заглянули за грань чуть-чуть дальше, не зная, что принесет им это открытие – радость, умиротворение, сознание выполненного долга, разочарование, боль?

Знаменитый в прошлом артист мюзикла, вынужденный оставить сцену из-за психологической травмы, отправляется в небольшой город, чтобы сыграть в спектакле, успех которого дал бы ему шанс вернуться в театр и снова начать жить в полной мере. Можно ли ожидать, что написанная в XIX веке книга сказок столкнет артиста с его собственным прошлым, готовым поставить под вопрос не только судьбу грядущей премьеры, но и человеческую жизнь?

Любопытная студентка случайно попадает на частный островок у побережья Средиземного моря. На старинной вилле она знакомится с владельцем острова – гениальным художником, способным передавать в своих полотнах реальность настолько ярко и точно, что написанные им картины оживают. Удастся ли девушке избежать участи других моделей художника, или она окажется пленницей картины, на столетья привязанной к собственному портрету?

В этой книге читатель найдет две фантазии, где мистика осторожно и мягко вплетается в реальность, не разрушая и не преобразуя повседневную жизнь героев, но одаряя ее легким привкусом нездешнего, оставляя на первом плане деликатно выписанные взаимоотношения между персонажами.

Издание иллюстрировано.

На самом деле, мне самой всегда сложно четко определить жанр написанных произведений. Точнее всего сказано в последнем абзаце аннотации: мистическая или фантастическая составляющая обязательно присутствует, формируя, собственно, сюжет, однако главным каждый раз оказываются сами герои, их характеры, логика поведения, поступки.

Две повести, заключенные под этой пронизанной золотым светом – огромное спасибо замечательному мастеру! – обложкой написаны с промежутком в семь лет. Их героев разделяют время и пространство: в одном случае события проиcходят на итальянском побережье в 1970-е годы, в другом – в небольшом городке в восточной части Германии непосредственно во время написания – весной-летом 2011 года, однако, уже совместив их в одном томе, я не без удивления обнаружила сходные линии в их сюжетах. Решаются они, впрочем, совершенно по-разному. Объединяет эти повести и то, что персонажи их – люди, так или иначе связанные с искусством, и страсть к избранному ремеслу побуждает их принимать брошенный судьбой вызов, разгадывать загадки и спешить за блуждающим огоньком, который может привести к неведомой опасности, а может – спасти жизнь, свою собственную или близкого человека. 

Сюжет «Золотой пчелы» пришел ко мне удивительным, хоть и не столь уж редким образом – во сне, прошлой весной в ночь на субботу перед Пасхой, когда две совершенно разные истории, смутные образы которых я уже вынашивала долгое время, врезапно слились в одну, и – передо мной возник почти полностью готовый сюжет. Впервые в жизни я бросилась писать, уже просматривая в деталях всю историю до конца, уже мысленно составляя заключительные диалоги героев. Обычно на повесть подобного объема у меня уходит около года, «Золотую пчелу» я написала за три недели – это было редкое и абсолютно счастливое состояние творческого экстаза, когда я просто не могла оторваться от своего детища – я писала дома, на работе, в транспорте, днем и ночью. 

Сыграло свою роль, конечно, и то, что у главного героя имеется вполне конкретный прототип – мой любимый театральный актер, о котором на этих страницах речь шла уже неоднократно, человек, которого я искренне уважаю и люблю, и за талант, и за яркую индивидуальность, и за личные качества. Конечно, Аксель Эдлигер не идентичен своему прототипу (так же как не идентичен он своему двойнику из иной реальости), я вовсе не стремилась сделать его точный портрет, и срисовывала его (как в переносном, так и во вполне буквальном смысле) в некоторых деталях даже с точностью до наоборот. Тем не менее, возникали потом некоторые ошеломительные факты – как, например, то, что актер как раз на время работы над повестью (но уже после того, как я это придумала) перекрасил волосы в платиновый цвет – как у Акселя. Мне приходило в голову, что ненапрасно в книге соприкасаются разные пространства с двойниками… ;) Присутствует здесь соответственно и слэшевая линия и собственно является сюжетообразующей, хочется верить, что мне удалось отобразить ее не без изящества…

Приглашаю вас в недолгое, но надеюсь – увлекательное – путешествие в  город Йоханнесталь у подножия гор Свати и на таинственную виллу на островке у побережья Средиземного моря, и бродя по узким улочкам или приделам старинного собора, пробираясь за кулисы местного театра или разглядывая магические полотна, прислушайтесь к музыке, которая звучит в воздухе, прислушайтесь к дыханию иных времен, иных миров, ощутите привкус опасности и неодолимое очарование нездешнего – я явственно ощущала это, работая над книгами.

Итак…

В небе разливался тревожный багрянец заката, придавая неповторимый кровавый оттенок черепичным крышам Йоханнесталя, а на востоке, где возвышались поросшие хвойным лесом горы Свати, уже подступала ночная синь.

Дом покойной писательницы Лауры Таннен стоял на узкой, извилистой улочке на окраине города. Сейчас, когда в надвигающемся сумраке не видна была облупившаяся штукатурка и треснутое стекло в окне второго этажа, укрывшийся за буйно разросшимися зелеными драпировками хмеля и запущенным садом дом, казалось, существовал в далеком прошлом, вдали от музыки техно, интернета и сообщений о терроризме в новостях. И от этого было как-то уютно и спокойно.

***

– В конце концов, я есть хочу! – пожаловался Аксель стоявшей рядом Терезе, и ведущая актриса согласно кивнула. – Столько времени тратим зазря, а потом все равно придется все делать наоборот! 

Хайнц, молодой дублер, в глубине сцены устало выслушивал режиссера и равномерно кивал, то и дело поправляя упорно сползавший с плеча черный плащ. Его глаза были сильно подведены; немолодая женщина-гример поправляла на нем светлый гладкий парик, имитирующий – без особого успеха – прическу Шаттенгланца. От геля прилизанные волосы Акселя потемнели, и цвет не совпадал.

– Да черт с ним, с цветом, это можно подкорректировать освещением! – Аксель не выдержал и направился к ним. – Он все равно не похож на меня, как ни старайся! Остается только сделать так, чтобы я был на свету, а он в тени, и все будет…

– Очевидно! – прорычал режиссер. – Это же должно выглядеть, like magic!

– Тогда понадобится настоящее чудо, чтобы он казался мной!

– Конечно, Аксу непременно нужно, чтобы он находился в центре внимания! – вполголоса пробурчал кто-то, и рядом хихикнули.

Аксель резко развернулся и окинул толпу актеров неверящим взглядом, полным упрека. Там засмеялись.

– Рост тот же, плечи можно еще надставить, но понимаете – скулы, – вздохнула гример. – Такая прическа как раз зрительно делает лицо шире, но этого недостаточно. Лепить что-то, чтобы сделать скулы еще шире… и подбородок, – Она оглянулась на Акселя. – Так красиво не получится.

– А если я встану в профиль? – предложил Аксель. – Чтобы в главный момент нас видели с разных точек зрения?

Через несколько минут все, кто находился на сцене и поблизости, ринулись в зал посмотреть, что получится. Аксель бросил реплику в глубине сцены и, взметнув широкий плащ, исчез в люке во вспышке света, а его место тут же занял Хайнц. Пока голос Акселя в записи звучал в зрительном зале, сам актер со всей возможной скоростью промчался сквозь трюм, чтобы внезапно возникнуть на авансцене. Метнувшийся луч света обратил на него внимание сидящих в зале, и тут же его окружила синеватая полутьма, только скромно мерцали мелко искрящаяся, как мокрый асфальт, ткань плаща и прилизанные волосы, а четкий профиль с прямым носом и тяжелой челюстью был ясно прорисован на фоне сияния, заливавшего глубину сцены, золотой фон задника и словно бы светящуюся фигуру в центре – бледное лицо, огромные темные глаза и насколько возможно подчеркнутые стараниями гримеров скулы.

– It’s perfect! – признал режиссер.

Хайнц подошел к Акселю, тот, вздернув бровь, окинул его суровым критическим взглядом, рассмеялся и стиснул юношу в объятьях перед камерой местного фоторепортера, готовившего рекламную статью.

– И сколько времени ушло на подготовку этого эпизода в две с половиной минуты? – поинтересовался тот.

– Недели две на все вместе? – Аксель обернулся к двойнику, и тот согласно кивнул. – Но это ответственный эпизод, конец первого акта. Дальше, впрочем, будет еще круче…

– А вы не боитесь быть слишком похожим на самого Акса Эдлигера? – спросил журналист у Хайнца.

– Боюсь? – приподнял тот густые, нарисованные «под Акселя» брови.

– Ну, звездам, как известно, угрожают завистники, недоброжелатели, сумасшедшие всякие, в конце концов… – весело напомнил репортер. – Вдруг вас перепутают?

– Сочту за честь возможность принять удар на себя! – улыбнулся Хайнц.

Аксель крепче сжал его плечи и заверил:

– У меня врагов нет.

– Повторим еще раз! – распорядился режиссер.

Артисты, пианист и осветители жалобно взвыли, но покорно направились на свои места. Два Шаттенгланца устало прошествовали вглубь сцены. Юноша подтягивал на ходу сползший плащ, Аксель же шел не глядя под ноги, сдвинув брови и задумчиво потирая покрытый густым слоем пудры подбородок.

***

Дитрих неловко отступил назад и уперся спиной в стену, едва не сбив плечом висевший на ней крест. Несостоявшийся убийца лежал на его тюфяке, неподвижный, странно заломив руку с ножом. Громкий треск ломающихся костей и стук падающего тела перебудили остальных постояльцев, спавших в той же зале. Со всех сторон на Дитриха смотрели испуганные, недоумевающие, растерянные со сна глаза.

– Он пытался убить меня, – хриплым голосом объяснил Дитрих, убирая с покрытого испариной лица светлые волосы.

Спина болела – впрочем, ничего другого и ожидать было нельзя, такие резкие развороты никогда не оставались для него безнаказанными. Поэтому Дитрих продолжал стоять у стены, пока двое других странников с постоялого двора перевернули мертвое тело и явили присутствующим изможденное, заросшее неопрятной бородой лицо и худую одежку нападавшего. Нож его, однако, был ухожен более, нежели он сам.

– Вор! – понимающе заметил кто-то. – Пролез как-то, пока все спали.

– Мелкий мужичонка, такой в любую щель проберется, что кошка, – согласился другой.

И оба скосили глаза на ларец, край которого торчал из-под трупа. Ларец стоял рядом с тюфяком, и, лежа на животе, Дитрих прижимал его к себе.

– Польстился на рыцарево состояние, – заметил кто-то. – Решил, что-то ценное там, в ларце.

– Наверно… наверно, – бормотал Дитрих, сильно сомневаясь, что это был случайный грабитель, и с тоской думал, что и в людных местах – в родных-то краях! – теперь не придется снимать ночью доспехи. Впрочем, от подкравшегося тайком к спящему убийцы они вряд ли смогут защитить.

В этот раз Дитриха спасла мучившая его вот уже которую неделю бессонница. Скорчившись на худом ложе, он обреченно вслушивался в храп и сопение прочих постояльцев, сознавая, что надежды наконец-то выспаться, раз уж выпала возможность провести ночь под крышей, в тепле и сытости, оказались тщетными, и потому услышал легчайшие – чуть ли не тише мышиного бега – шаги. До последнего момента он надеялся, что это просто кто-то из постояльцев вернулся со двора и боится разбудить остальных, но,  когда убийца склонился над ним, и невидимое во тьме лезвие коснулось его бока, Дитрих был  готов к стремительному рывку в сторону. Отчаяние, страх, чувство безнадежности, боль, терзавшие его на нескончаемом пути из Палестины, выплеснулись в порыве бешеной ярости, и мгновенье спустя нападавший был мертв – только громко и сухо хрустнула шея. Лукаш всегда восторгался, какие сильные у Дитриха руки… Но теперь не спросить было, кто заплатил убийце и что именно поручил ему.

Привели заспанного хозяина. Поняв, в чем дело, тот побелел от страха и стал униженно просить прощения, ухитряясь при этом искренне возмущаться – до каких мол времен дожили, душегубы всякие просто так по ночам влезают, никогда прежде такого не бывало… Труп унесли и постель по требованию Дитриха заменили. Измученное тело требовало покоя, да и спину то и дело пронзала острая боль. Однако ясно было, что заснуть он теперь уже точно не сможет, а значит, оставалось только смотреть в пустоту, снова слушать храп и тихие разговоры о происшедшем и о том, какие тяжелые ныне времена, и час за часом ждать далекого рассвета.

 

***

Карл Йорген с ненавистью посмотрел на тупо глядевший экран зависшего компьютера и нажал перезагрузку. День не задался с утра, как, впрочем, и вчерашний, и позавчерашний. Если жизнь, как говорят, состоит из черных и белых полос, то сейчас он явно попал в полосу сплошного мрака. Но самым глубоким провалом в черноту были недовольно поджатые губы Леграна, когда он протянул Карлу свежий выпуск «Штедтише Цайтунг» со словами: «Я думал, что с этой стороны никаких проблем не будет…» А потом еще строптивая девица… Йорген потер саднившую щеку.

В переговорном устройстве раздался голос секретарши, произнесший с вопросительным оттенком и одновременно – с мечтательным придыханием:

– К вам герр Аксель Эдлигер?..

– Да, конечно, – раздраженно бросил ей Йорген и добавил про себя: – Не пустишь – этот все равно войдет…

Прорваться к нему без предварительной договоренности было непросто, почти немыслимо, но для Эдлигера с его бронебойным обаянием, конечно, не существовало закрытых дверей. И неуступчивых секретарш.

– Хелло! – Аксель вошел в кабинет.

Оглядевшись с удивлением, но так и не обнаружив сидячих мест, он подошел к столу и присел на его край, инстинктивно приняв изящную позу.

– Мне внезапно понадобилось зайти в церковь Шлосс-Йоханнеса. Оказывается, ты тут главный по части реставраций и архитектуры, так уж будь любезен, обеспечь меня такой бумагой, чтобы мне не мотаться по дурацким конторам за подписями и печатями. Меня и фрау Шефер.

– А зачем тебе вдруг понадобилась замковая церковь? – с кислой миной поинтересовался Карл.

– Собираюсь сочетаться браком, знаешь ли. Всю жизнь мечтал сделать это среди костей далеких предков.

– Врешь, ты еще с той не разошелся.

– Ладно, я провожу исследование… генеалогическое! – нашелся Аксель. – Я же всегда подозревал, что у меня имеются дворянские корни… Когда дело доходит до рекламы, пара-тройка крестоносцев в роду никогда не помешает.

– Тогда тебе нужно в архив ратхауса, не так ли? – заметил Йорген. – Что ты рассчитываешь найти в замковой церкви? Если, конечно, ты не претендуешь на родство с самими Тройнхаймами…

– Разве что самое отдаленное, – глядя на Карла большими честными глазами, ответил Аксель.

– А фрау Шефер – тоже твоя родственница?

– Она историк. Разбирается в генеалогии.

– Ах да, конечно. Историк, – с кривой улыбкой кивнул Карл. – Это я помню.

– Или искать надо не в замке, а в пещерах?.. – раздумчиво заметил Аксель, надежнее устраиваясь на краю стола.

– Что? – поднял глаза Йорген, уже набиравший текст на клавиатуре.

– Ты ничего не находил там, кроме серебра? – наклонившись к нему, тихо спросил Аксель.

Серо-голубые глаза Йоргена смотрели на него без всякого выражения.

– Не понимаю тебя, Аксо.

– Не понимаешь? И эту штуку, наверно, не помнишь? – Аксель достал из кармана медальон, покачал перед лицом Йоргена на грубой металлической цепочке, так что казалось, будто пчела взмахнула крылышками.

– А! – Йорген откинулся в кресле, неприятно улыбаясь. – Я помню ее. Как же! У нашего Атоса была собственная золотая пчела. Я был уверен, что она так и пропала в пыли и хламе в этом проклятом доме. А теперь твоя девка все время носит ее…

– И чем же моя игрушка так раздражает тебя? – Аксель залюбовался пчелой, качавшейся в его руке.

– Лучше бы ты уничтожил ее, – посоветовал Карл. – Если помнишь, она приносила несчастья. В лучшем случае – опасные фантазии.

– Она мне слишком  дорога, – Аксель убрал медальон в карман. – Кстати, очень советую всем, кого это касается, держаться подальше от дорогих моей душе воспоминаний. И от моей девушки тоже.

– Страшно подумать, что случится в противном случае! – ухмыльнулся Карл. – Я тебе тоже кое-что посоветую: сосредоточься на своих прямых обязанностях. У тебя, помнится, премьера на днях, а это дело ответственное, всякое на этих премьерах бывает… Особенно, когда делаешь опасные трюки.

– Это как будто работа техников. Мое-то дело – песни петь. Думаешь, если я сосредоточусь на пении, трюки станут менее опасными? – серьезно спросил Аксель.

– Возможно, – ответил Йорген. – Знаешь, как говорится: хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, присмотри за всем сам. Не отвлекайся на глупости.

– Кстати, сочувствую, – Аксель показал глазами на щеку Карла. – Чертовски неприятно.  По себе знаю: недавно напоролся щекой на сук. А тут, кажется, даже следы ногтей… Может быть заражение, знаешь ли.

– У меня дома стервозная кошка, – осклабился Карл и протянул Акселю листок бумаги, выдернутый из принтера. – Держи, потомок крестоносцев. И искренне тебе рекомендую: не становись поперек дороги Леграну. Да и мне тоже. И приструни свою чертову девку. До больших игр вы с ней не доросли.

– Благодарю, – Аксель с удовлетворением пробежал глазами бумагу. – И за советы тоже. Но, вообще-то, мы с Хайди предпочитаем сказки.

– Если сказки принимать слишком всерьез, тоже всякое бывает, – заметил Карл. – Не у каждой сказки счастливый конец.

– Ты прав, – Аксель на мгновенье опустил глаза. – И что-то мне подсказывает, что наша как раз из таких…

– Аксо, – Карл внезапно положил ладонь на его руку, опиравшуюся о стол. – Сосредоточься на своем шоу. И будь осторожен.

– Спасибо, – Аксель помахал листком. – Я всегда знал: мушкетеры остаются верны своей дружбе. Насколько могут себе позволить, верно? – И Аксель вышел из кабинета своей упругой танцующей походкой.

Карл повернулся к компьютеру и, тихо ругнувшись, снова потер щеку – щека болела и, кажется, распухала все больше.

***

Пршигода подошел к окну, скрестив руки на груди. Старую церковь на Санта-Веране снесли, без ее изящного силуэта на вершине высокая скала смотрелась непривычно – торчала, словно голая культя обрубленной руки. Небо было по-зимнему пасмурным. Пршигода выругался, вернулся за стол, достал из кармана карандаш и принялся царапать что-то на салфетке.

Мистраль допила кофе, подошла к стене и легко нашла потайной рычаг, спрятанный за наличником двери. Картина подалась назад вместе с куском стены, беззвучно провернулся огромный барабан позади заштукатуренной поверхности, и на ее место начало выдвигаться другое полотно. Мистраль знала, что этот механизм придумал и собрал Борнь, как и другие, размещенные по всему дому с учетом особенностей архитектуры. Здесь полно было тайных комнат, занятых его машинами. Смена картин на вилле, которую Мистраль называла «корректировкой погоды», уже превратилась у нее в любимый утренний ритуал. Посмотрев критически на пушистые снежные хлопья на очередном полотне, она покачала головой. При температуре выше нуля эти нежные кружева грозят превратиться в ливень. Мистраль снова потянула за рычаг, но барабан натужно заскрипел, словно не хотел показывать следующую картину.

В пустой проем наконец выглянул морской берег, разоренный бурей. Темный труп разбитого корабля привалился к скале. Деталей не видно было в сумерках, только плескались сизые волны, и за горизонт уползали тяжелые тучи. Буря лишь задела могучим крылом этот берег, но унесла сотни жизней. Мистраль не могла отвести глаз от черной стены шторма на горизонте, уже уходящей, и все же остающейся навечно, запечатленной на холсте... И при закрытом окне в затылок вдруг дохнул ледяной зимний ветер.

– Какого дьявола? – хрипло произнес Пршигода, вскочил из-за стола, в два больших шага оказался у стены и руками толкнул картину. Барабан со скрежетом провернулся, страшное полотно исчезло из глаз.

– Ее никто не должен видеть! – прорычал Пршигода. – Какого черта она вообще здесь висит? Где этот кривой ублюдок? Это опять его штучки?

– Ты боишься, что может произойти шторм, как на картине? – спросила Мистраль.

– Я бы не рисковал.

– Но ведь буря на ней уже ушла, – улыбнулась девушка.

– Она может вернуться, – бросил Пршигода, снова садясь за стол, и, помолчав, добавил: – Она хочет вернуться. Это было в Шотландии, не помню, как называлось то место... Кажется, в XVIII веке. Мы случайно оказались рядом с несколькими... моими слугами. Мы пытались спасти хоть кого-нибудь, но не сумели. Буря выпила их жизни и умчалась, насытившись. А я стоял и смотрел ей вслед. И чувствовал, что смерть стояла рядом со мной.

– Я понимаю, о чем ты, – задумчиво произнесла Мистраль. – Я ощутила нечто подобное, когда ты писал мой портрет.

– Возможно. И потом, когда я писал картину, смерть заглядывала мне через плечо и словно подсказывала. Это был мой первый пейзаж такого рода – ты понимаешь, о чем я – и единственный... настоящий. Мне следовало уничтожить эту картину от греха подальше, но я не смог, ведь она была одной из лучших моих работ. Я всегда держу ее в безопасном месте... укрытой. Нужно, чтобы Борнь убрал ее назад.

– Неужели ты думаешь... – начала Мистраль, но в этот момент в столовую вошли Шарло и Андрес в непродуваемой куртке и шерстяной шапочке. Испанец остановился на пороге, ожидая указаний, а бульдог принялся беспокойно крутиться у их ног.

Пршигода, видимо, потратил больше, чем мог себе позволить, но купил, кроме нового катера, небольшую яхту – как показалось Мистраль, только ради того, чтобы занять выздоровевшего Андреса и отвлечь от мыслей о Дженни.

– Как насчет зимней прогулки по морю? – улыбнулся Пршигода. – Андресито, увези нас куда-нибудь, чтобы я не видел эту чертову стройку!

Мужчины вышли из комнаты, а Мистраль задержалась у стола, собирая посуду. Приковылял Борнь с подносом. Мистраль жалела и боялась урода, не зная, как себя с ним держать.

– Миро сказал, чтобы вы убрали картину с кораблем, – передала она.

– Да, мадам, – тусклым голосом ответил Борнь. Теперь урод говорил с девушкой нормальным голосом, перестав хрипеть так, словно вот-вот помрет, однако, если он и испытывал благодарность за помощь, то ему хорошо удавалось это скрывать.

Мистраль подняла салфетку Пршигоды и увидела на ней небрежный набросок женского лица. Не в первый раз ей уже попадалось это лицо, с несколько резковатыми чертами и сосредоточенным, напряженным взглядом.

– Это она и есть? – спросила Мистраль. – Его покойная жена? Которая погибла во время пожара...

Борнь взглянул на нее исподлобья, и девушка поняла, что именно его, наверно, не стоило спрашивать об этом. Урод протянул костистую лапу, смял салфетку и бросил на поднос с грязной посудой. Мистраль почувствовала, что заливается краской.

– Это не она. Я не знал эту женщину, – неожиданно мягко произнес Борнь и добавил, помолчав: – Мадам лучше поспешить, ее ждут. И лучше одеться потеплее, на море сейчас свежо.

– Спасибо, – улыбнулась Мистраль и поспешно вышла из столовой, слыша требовательный лай Шарло.

Заказать книгу можно в издательстве "Геликон-плюс":

Геликон-плюс
320 с., твердый матовый переплет, авторские ч.-б. иллюстрации, стоимость: 250 р. (на сайте указана цена с комиссией в случае перевода через электронные системы).

Кукла-ундина "Голос моря"

Месяц работы, и я наконец слепила свою первую авторскую куклу-миниатюру, если ее можно так назвать, - собственно, статуэтку.

Ундина взлетает на пенной волне, заслушавшись пением моря в ракушке.

Ростом она десять см. и самое главное - то, что я имела в виду, в принципе получилось, так что первый блин можно считать состоявшимся. Разве что предполагалось, что "взлетать" она будет вертикальнее, но волосы перевесили. :)  И мне обещали, что "волна" будет менее ядовитого цвета, но наличие в ней воздушных пузырей и добавление "пены" ситуацию несколько исправило. Зато плавник удался 

Эта и другие мои работы из полимерной глины выставлены на Ярмарке Мастеров в магазине GOLDENBEE

Handmade work, a mermaid figurine "The Voice of the Sea" and my other works can be purchased here:

Народы России. От границы с Пруссией до Курильских островов

Для Европы начала XIX века Россия оставалась страной огромной, загадочной и непостижимой, и просвещенное европейское общество, жившее в эпоху активного изучения отдаленных областей земного шара, как и собственного прошлого, в эпоху важных археологических находок, в эпоху, когда профессиональные художники и любители совершали путешествия в малоизученные и дикие земли, чтобы делать зарисовки сооружений древнейшего мира, и когда в работе художника ценилась прежде всего точность и документальность изображения, с восторгом встречало редкие публикации на эту тему. Одним из ценнейших изданий такого рода стал великолепный альбом цветных гравюр художника Емельяна Корнеева с пояснительными текстами графа Карла фон Рехберга. Два тома по 48 красочных иллюстраций в общем нарядном переплете с золотым тиснением на обложке и золотым обрезом, хранят в себе ценнейшие сведения и яркие, воплощенные визуально впечатления путешественников, изучавших внешность, костюмы, обряды, образ жизни народов Российской империи, опубликованные с тем, чтобы сохранить для потомков результаты этой огромной работы и поближе познакомить Европу с многонациональной страной, доныне остающейся для Запада экзотичной, таинственной и непостижимой.

* * *

Взойдя на престол, император Александр II в стремлении исследовать доставшееся ему гигантское и местами труднодоступное наследство, отправил генерала Георга-Магнуса Спренгпортена с экспедицией в Сибирь, на Кавказ и в Поволжье с целью изучения обычаев, статистики и нужд народов Российской империи. К генералу был приставлен талантливый художник, выпускник Академии художеств, будущий академик исторической живописи Емельян Михайлович Корнеев, его задачей было зарисовывать костюмы, особенности внешности подданных российского государя, бытовые сценки. Участники высочайше санкционированной экспедиции имели возможность наблюдать  обряды и зрелища, к которым не были бы допущены праздные зрители, перед ними были открыты все двери.

В среднем русские скорее среднего, чем высокого роста, хорошо сложены, отличаются крепкой конституцией; волосы у них черные, редко светлые; эти физические свойства относятся к обоим полам. Живость, активность, веселость, упорство в предприятиях, равнодушие к препятствиям и опасностям, наконец определенная природная учтивость составляют характер русского. Гостеприимный, общительный, добрый по натуре, он приходит в безмерную ярость, когда его уносит страсть. Опрятность и умеренность – достоинства, которые встречаются повсюду, даже у низших классов общества. Надо, однако, прибавить, что эта умеренность не относится к потреблению выпивки: никогда русские люди не могли удержаться от того, чтобы пить без меры. Храбрый солдат, трудолюбивый пахарь, хоть и рутинер, активный коммерсант, правда, хитрый и корыстный, русский обладает всеми предрасположенностями и качествами человека годного для искусств и наук. Можно даже добавить, что он добивается успеха, если некоторое легкомыслие и самонадеянность не остановят его на половине пути.

* * * 

Результаты экспедиции, тем не менее, не дошли бы до широкой публики, если бы некоторые зарисовки не попались на глаза баварскому посланнику при императорском дворе. Карл фон Рехберг унд Ротенлёвен выкупил у Корнеева его рисунки и задался целью опубликовать обширное «Живописное путешествие», обнародовав сведения, почерпнутые во время экспедиции. Наполеоновские войны, однако, помешали Рехбергу в полной мере воплотить в жизнь свой замысел, и он ограничился «этнографической частью, то есть той, которую публика примет с наибольшим интересом, и которая никогда не исполнялась с той точностью и тщанием, коих она заслуживает».

Привычка жить на вольном воздухе – основная причина крепкого сложения русских. Известно, что климат в России очень здоровый, особенно зимой. Дети крестьян одеты легко, бегают по снегу, не стеснены в движениях и без препятствий развиваются как физически, так и морально. В России редко увидишь дома, прижатые одни к другим, как в наших городах; каждый дом стоит отдельно, воздух свободно циркулирует в нем. В сельской местности дома всегда из дерева. Холод – ничто для русского, он к нему привык. Пища, которую он потребляет, проста, но обильна; он ест много мяса и крупы, возможно, они-то и способствуют его выносливости. Русский крестьянин редко болеет, и даже в больших городах в России обычно имеется мало врачей. Не только к холоду привык русский, с такой же легкостью он переносит и жару. (…)  Мы еще увидим ниже, что в банях они поддерживают экстраординарный жар и без всяких неприятных последствий выходят из сильнейшего жара в самый суровый холод.

* * *

Отправившись вместе с Рехбергом в Мюнхен, Корнеев наблюдал за созданием гравюр по своим рисункам. Они были гравированы в технике акватинты, отпечатаны краской и еще расцвечены от руки. Часть рисунков Корнеев гравировал сам, остальные гравюры были исполнены иностранными (Ламинит, Кокерет, Гесс, Вагнер, Адам и Гросс, Манц) и русскими (Скотников, Мельников, Осипов) мастерами. Пояснительные тексты к листам написал Рехберг по своим собственным наблюдениям и свидетельствам других иностранных путешественников, таких как Луи Бомануар, Георг Райнбек и др. Тексты были редактированы и дополнены историком Жоржем-Бернаром Деппингом. 

Русский обычно прямолинеен; он использует мало средств ради достижения цели. При работе ему требуется лишь малость инструментов для получения поразительных результатов. Прежде всего русский с восхитительной ловкостью управляется с топором. Вот заметки наблюдателя по этому поводу: 

«Когда я вижу, - говорит он, - одного из этих русских бородачей, который несет на спине топор, заткнутый за кушак (…), я говорю себе: вот независимый человек. Русский использует топор практически для всего; он способен превзойти с ним все инструменты: топор служит и молотом, и пилой, и клещами, и рубанком, а если нужно, то и долотом, в общем, всем. (…) Для того, кто явился из стран, где искусства и ремесла требуют тщательно разработанного в соответствии с нуждами инструментария, поразительно видеть великолепную простоту методов и скорость работы русского ремесленника. Он не будет пилить доску или балку, он ее разрубит в одни миг. Надо вбить гвозди – он перевернет топор и использует как молоток. Им он обкалывает колышки и вбивает в положенные отверстия; им он соединяет доски пробивает желоба; он способен делать и резной декор. Топор этот остер, как бритва; рука направляет его с математической точностью…»

* * * 

Рехберг принял в своем труде классификацию народов, примерно совпадающую с проспектом Санкт-Петербургской академии наук с поправками из описания народов Российской Империи Иоганна Готлиба Георги, по которой количество народов, подданных Российскому императору достигает девяноста девяти; если добавить обитателей западного побережья Америки, получилась бы сотня. В книге, впрочем, рассматриваются лишь народы, «достойные внимания просвещенного читателя».

В сельской местности не встретишь много ремесленников. Каждый крестьянин сам себе плотник, столяр, тележник, суконщик, портной, сапожник и веревочник. Ему достаточно один раз что-то увидеть, чтобы успешно повторить. В обстоятельствах, которые привели бы другого в растерянность, русский берется за дело и обходится без советов и помощи. Он полагается только на самого себя, и ему не нужно, чтобы другие его направляли. Нужно видеть русского, чтобы понять, какие ресурсы он в себе содержит. Когда видишь, как господа делают из своих крепостных все, что пожелают – художников, музыкантов, секретарей, ремесленников, понимаешь, что русский способен на все. Так сказать, почва, благоприятная для любого семени.  

То, что цитировавшийся выше наблюдатель говорит о ловкости русских, тоже стоило бы процитировать: «По любым крышам, по любым стенам ходят у вас на глазах рабочие, туда и обратно, без всякой помощи, кроме собственной ловкости, силы и чувства равновесия. А другие сидят в воздухе на краешке тонкой и легкой доски. (…) Часто вы видите лошадь, которая тянет за собой вместо экипажа одну ось с колесами или передок коляски. Русский, стоя на узкой оси, держит поводья и гонит свою лошадь полевым галопом по ухабистой мостовой, на которой экипаж подпрыгивает на шесть, на восемь дюймов в высоту. Никакой кучер иной национальности не рискнул бы вести этот смертоносный экипаж; для русского же в этом нет ничего особенного. (…) Сон русских очень показателен. Можно сказать, что они ищут самое опасное место, чтобы лечь спать. Вы видите человека, распростертого на одинокой скале; там едва хватает пространства для его тела, но он спокойно спит себе на краю пропасти. Качающуюся доску он предпочтет прочному дощатому настилу. (…) Не раз я видел рабочих, храбро заснувших на узком парапете Невы. Почему русский ищет таких опасных мест? Легкомыслие? Не может быть, он их ищет сознательно. Или эта странность проистекает из глупости дикаря, неспособного видеть дальше настоящего момента? Не верю: люди, с которыми мы говорили, были в основном умны, ловки и изобретательны. Или они ведут себя подобно детям, которым нравится играть с опасностью? В это я скорее бы поверил. Но мне кажется также, что именно у русских эта идея основана на осознании собственной силы и способов избежать опасности. Это чувство заключено в слове «небось» («не бойся»), русский все время его повторяет. Это характерная черта нации».

* * *

Книга была опубликована в Париже в 1812-13 годах в типографии Кола на французском языке. Двухтомный альбом содержит 139 с. текста и 96 листов цветных гравюр, включая фронтисписы к каждому тому. Подписи под листами сделаны на французском и русском языках. Русские подписи сделаны в переводе с французского и иногда звучат довольно забавно: запорожский казак, например, превратился там в «сапорогского козака», грузины называются «грузинцы» и т. д. На фронтисписе к первому тому изображены типы физиономии представителей разных народов России, на фронтисписе ко второму - Нерчинский рынок как модель городского центра в азиатской части страны. На остальных литографиях представлены образцы костюмов, иллюстрации обрядов разных народов, бытовые сцены. В первом томе описаны славянские народы, финские, татарские; во втором – продолжение татарских народов, народы Кавказа, монгольские народы, маньчжуры, народы неясного происхождения, народы-иммигранты, к коим оказались причислены армяне. Завершает книгу описание японцев, которые, по словам автора, «если и живут в Российской империи, то  разве что волей случая».

Большинство девочек достигают половой зрелости в двенадцать-тринадцать лет, что можно объяснить в столь холодном климате разве что частым посещением паровых бань, которые ускоряют развитие, но и вызывают быстрое увядание и ослабление тела. Редко замужние женщины сохраняют свежесть и привлекательность юности после первых родов. (…) Бани и теплое питье, холод, тяжелый труд и отсутствие привычки следить за собой лишают их той толики красоты, которой наделила их природа, к тому возрасту, когда мужчины едва достигают полного расцвета. Другое обстоятельство не в пользу русских женщин: то, что они сохранили старинную привычку сильно красить лицо, даже покрывать его слоями белил и румян. Прежде этот обычай правил в России даже среди высших классов, и на ненакрашенную женщину показывали бы пальцами. Высшее общество мудро отказалось от этой дикой привычки, но простой народ вряд ли скоро последует его примеру.

* * *

Бросается в глаза приверженность художника классической школе живописи: многие его персонажи изображены в «античном» духе, однако точность исполнения деталей костюма и внешности, реалистичные сцены из жизни представителей разных народов (серия уличных игр к статье о русских, конское ристалище казанских татар, киргизская беркутовая охота и т. д.) делают его рисунки бесценным историко-этнографическим свидетельством; а собранная баварским графом, очарованным бескрайними просторами и бесконечным разнообразием российского населения, информация в описательных текстах иногда звучит наивно, иногда вызывает улыбку, иногда искренне удивляет, но – что особенно любопытно – и сейчас, спустя двести лет после издания книги, отнюдь не теряет своей актуальности. А то, что сейчас воспринимается как навязшее в сознании клише, в начале XIX века было если и не всегда достоверными, то, по крайней мере, правдивыми рассказами энтузиастов-исследователей о собственных своих впечатлениях.

Русский говорлив и обладает очень убедительной манерой; он сопровождает разговор выразительными жестами, часто все его тело приходит в движение: руки, ноги, голова, все говорит, все принимает участие в беседе. Иностранец поймет, о чем речь, по одним только жестам собеседников. Русский язык богат пословицами и поговорками: в этом он превосходит все остальные языки.

В сельской местности правит простота нравов; и там можно обнаружить множество черт, достойных подражания. К ним относится, например, почтение к старшим: старики сохраняют большую власть над семьей, даже над женатыми детьми…

* * *

Малороссы в среднем выше ростом, с более светлой кожей и более серьезным характером, чем русские; они меньше привержены выпивке…

Жилища малороссов маленькие и строятся легко. Это плетенки, обмазанные гончарной глиной под соломенными крышами. Их покрывают побелкой и снаружи, и внутри. Дома им не очень-то и нужны; летом можно часто видеть, как они спят под телегой или навесом.

Малороссы не так привязаны к земле, как русские крестьяне. Они не знают рабства. Когда они живут на землях дворян, они являются их арендаторами и носят прозвание «соседей». В чем малороссы превосходят другие народы, это приготовление сидров и домашних вин: они используют разные фрукты, и можно, как ни удивительно, обнаружить хорошую выпивку даже в бедных хижинах.

Финские крестьяне были вынуждены в силу своего изолированного положения, самостоятельно изготовлять многие вещи, достать которые стоило бы огромных усилий. Они производят сукно для одежды, деревянные орудия, необходимые в хозяйстве, полотно, табак, кожу, хлеб, пиво; покупают они только соль и некоторые не очень ценные вещи, без которых могли бы обойтись. Они прекрасные охотники и ловко управляются с ружьем. Финны в целом храбры, гостеприимны и искренни; их недостатками являются упорная приверженность  старинным предрассудкам, непобедимое неприятие нового и медлительность. 

Чеченцы прилежно занимаются сельским хозяйством, выращивают скот, ослов, мулов, свиней, лошадей и немного крупного скота, что не мешает им искать пропитания также охотой и разбоем. В целом они яростны, необузданны и очень опасны для русских, прежде всего в восточной части Кавказского хребта. У этих племен почитают отличившихся в разбое и презирающих опасность. Подчиниться победителю – стыд, которого стремятся избежать, покончив с собой, если нет другого пути. Действовать на них силой бесполезно, и даже их собственные вожди правят лаской и убеждением. 

Чукчи внутренней части страны разводят стада оленей и ведут почти пасторальную жизнь; но как же она отличается от жизни пастухов Сицилии или Аркадии! Здесь поэтам не найти идиллически сюжетов: задымленные хижины, сооруженные из акульих костей и покрытые шкурами животных, или пещеры, выбитые в скалах и населенные многочисленными семьями, яростные мужчины со страшными лицами, покрытыми странными рисунками, голые скалы, огромные снежные равнины, вот печальные обстоятельства жизни этого народа пастухов и охотников. В своем полудиком состоянии он не лишен благородных качеств: он гостеприимен; он живет в мире с соседями; он храбр и трудолюбив; но европеец вряд ли мог бы жить на Чукотке, даже если бы климат там не был столь суров…

Johanneskirche im Feuersee

Штутгарт редко упоминается в общегерманских путеводителях, это не самое привлекательное место для туристов. Может быть, именно поэтому – совершенно неожиданно – этот город заворожил меня с первого взгляда. И именно поэтому вдвойне приятно было бродить по узким улочкам-лестницам, сбегающим по крутым склонам виноградных холмов и открывать для себя его сокровища, которые город не стремиться демонстрировать и зарабатывать на этом.

Одно из самых очаровательных мест в Штутгарте – Фойерзее, тихий пруд на периферии городского центра. Неоготическая церковь Йоханнескирхе, построенная во второй половине XIX века, внушительно выступает на полуостров на пруду, усаженном огромными плакучими ивами.

Фойерзее – «Огненное озеро» – звучит таинственно и красиво, хотя, на самом деле, происхождение этого названия абсолютно прозаично: в прошлом это был резервный водоем на случай пожаров.

Легкий ветерок задумчиво качает нежные косы ив, романтическая церковь отражается в спокойной глади Фойерзее, и необыкновенно приятно обойти вокруг нее в тени высоких деревьев или присесть на скамье на берегу.

Немного странно смотрится будто обрубленная башня церкви, явно не хватает стройного шпиля, пронзающего облака, но на это есть определенные причины. Башня была обрушена во Вторую мировую, и теперь служит памятником военного времени – таких намеренно сохраненных в виде руин зданий очень много по всей Германии.

Burg Hohenzollern

Фантазийный силуэт замка гордо венчает собой горную вершину над небольшим городком Хехинген в Швабии.

Бург Хоэнцоллерн – родовое гнездо императорской династии немецкого Рейха – был возведен, как считается, в XI веке, неоднократно разрушался и перестраивался, и нынешний его романтический вариант возник во второй половине XIX века в стиле нео-готики. И сейчас принадлежит он потомкам династии Гогенцоллернов, но теперешний владелец замка – Георг Фридрих принц Прусский – рад приветствовать в Бурге гостей со всех краев света: замок привлекает множество туристов не только своими интерьерами и сокровищами (среди прочего, там хранится корона Вильгельма II), но и концертами на открытом воздухе, рождественской ярмаркой и другими любопытными мероприятиями.

Я, правда, была там в «зимний» сезон, когда в замке было пусто и очень спокойно, и его зоркие стражи мирно дремали на мартовском солнце, праздно оглядывая холмы кругом.

Автобус из Хехингена поднимается на гору всего два раза в день, с промежутком в четыре часа, и занять все эти четыре часа особо нечем: экспозиция замка невелика, излазить его весь можно за час, а потом остается только бродить кругами по внешнему – обзорному – периметру. Однако дело того определенно стоило – уж настолько Бург Хоэнцоллерн… настоящий, изящный рыцарский замок из романтической легенды, не настолько яркий и эффектный, как знаменитый баварский Нойшванштайн с его расписным фасадом и нарочито сказочным обликом, зато кажущийся более реалистичным. А издали Бург производит неизгладимое впечатление: не укрытый могучими склонами Альп, стоящий на свободе высоко над окрестностями, на вершине, наедине с неохватным небесным простором.

Don't dream it, BE it!

В воскресенье 1 апреля в Ляйпцигской Опере состоялось последнее представление большого тура Рокки Хоррор Шоу с англичанином Робом Фаулером (Пилат в амштеттенском ИХС) в главной роли, прокатившегося с прошлого июня по многим городам Германии, Австрии и Швейцарии. По этому поводу, нахально бросив свой огромный кофр в зальцбургском отеле (пообещала им: «Завтра вечером заберу», и он два дня гордо украшал их рецепшн), я умотала за границу – в Ляйпциг. В основном, чтобы на Фаулера посмотреть – это самая яркая его роль.

Как оказалось, это было не самой лучшей идеей – во всяком случае, дважды по семь часов, проведенных в поезде, не стоило. Хотя опыт был по-своему интересный…

После двух ночей почти без сна и целого дня в поездах, на третьем подряд спектакле я была в полуобморочном состоянии, к тому же, слишком поздно мне пришла в голову опасливая мысль, что на последнем представлении настолько хулиганского шоу место в первом ряду может обеспечить уж слишком яркие впечатления... И действительно, публика в первых рядах, следуя девизу Франкнфуртера, прощалась с Рокки Хоррор от души: почти все были одеты в сценические костюмы, не говоря о гриме. Я вздрогнула, когда рядом с мной уселся здоровенный полноценный Франкнфуртер вплоть до дыр на чулках, разве что каблуки были пониже, с другой стороны расположилась Маджента, еще несколько сидели за спиной, на другом конце первого ряда то дело вскакивал лысый горбатый Рифф Рафф и пытался поднять публику. Фанаты орали, рассыпали конфетти и кидались игральными картами, под There’s a light они даже брызгали водой – в общем, создавали атмосферу как могли. Естественно, они вскакивали танцевать в Time Warp и на поклонах. Они комментировали происходящее, правда, верещали они отнюдь не что попало, а продуманно, уместно и, наверно, не раз отрепетировано.
Если по ходу первого акта я подумывала, не сбежать ли отсюда в антракте к черту, то во втором снаряды у публики закончились, и их ажиотаж начал затягивать. Актеры тоже не оставались в долгу, в меру остроумия отвечали на подначки фанатов, так что можно было бы ощутить себя внутри мюзикла, частью безумного сюжета, погрузиться в этом все, сказав себе,: Don’t dream it!, если бы не одно обстоятельство.
Видимо, в Ляйпцигской опере очень большая оркестровая яма, ее почему-то заколотили досками, но получившееся свободное пространство никак не использовали. Само шоу шло за светящейся прямоугольной рамкой, изображавшей края киноэкрана, и находилась эта рамка в добрых метрах двадцати от первого ряда. И надо было платить за первый ряд, чтобы в результате не видеть выражения лиц, не чувствовать энергетики (нееее, этого, конечно, было предостаточно вокруг, но сами актеры, сама история находилась где-то в другом измерении)? Действительно, словно кино смотришь, причем не на большом экране, а дома на мониторе. Поскольку я всегда стараюсь быть к происходящему как можно ближе, и из-за проблем со зрением в том числе, мне это здорово подпортило удовольствие, тем более что непонятно было – зачем вообще такое странное оформление сцены? Хотели держать актеров на безопасном расстоянии от неадекватной публики? Но, по правде говоря, публика «безумствовала» более чем дисциплинированно. И даже обидно было за них: в антракте такое увлеченное было надувание воздушных шариков и передавание друг дружке роз, чтобы кидать на сцену, а в результате – покидали тут же, рядом, а артисты в освещенной прожекторами дали почти ничего и не увидели. Я думала, хоть на поклоны выйдут поближе, но нет. Только Фаулер перепрыгнул на своих 10-сантиметровых каблучищах через рампу, вышел к народу на авансцену, скромно подобрал одну умученную розочку, пожал самым активным руки и вернулся назад. Для последнего шлюссапплауза в сезоне было это, мягко говоря, хило. Впрочем, и постановка была оформлена скромно, по-походному – даже буклетов не напечатали. После спектакля костюмированный народец задержался, так что, наверно, какое-то отмечание у них еще было запланировано, может быть, и с участием актеров.
Второй раз я посетила Tour-Production, и второй раз меня не особо впечатлило – все-таки стационарные спектакли гораздо эффектнее. Правда, в этот раз я знала, что увижу, и разочаровала меня не постановка и ни в коем случае не актеры (Роб был действительно хорош, а уж какие роскошные голоса…), а скорее, организация самого театра. Впрочем, классический оперный театр и Рокки Хоррор – в любом случае, сочетание… прикольное :)