СУМЕРЕЧНАЯ МЕЛОДИЯ ПРОДАЕТСЯ НА ОЗОНЕ!

Какую роль может сыграть талантливо написанное произведение – книга, стихотворение, музыка – в жизни своего создателя? Какие чувства испытывает автор к собственному детищу – любовь, привязанность, может быть, благодарность, а может быть, и ненависть? Бывает так, что истинный шедевр, дойдя до широкой публики, или же оставшись лежать на полке, подчиняет себе всю жизнь автора, капризно требуя к себе внимания, как избалованное дитя, а иногда переживает свою собственную историю, влияя на судьбы ознакомившихся с ним людей. Но может ли такое безобидное произведение искусства как эстрадная песня убить? Легенда говорит, что такая песня существует.

Для героев этой книги творчество и смерть оказались неразрывно связаны между собой. Но обладает ли Сумеречная мелодия в действительности мистической силой, способной сделать из нее смертоносное оружие, или ее репутацию обеспечили случайные совпадения и политические интриги? Ответственны ли авторы за то, как влияет на людей их произведение? Всегда ли применимы общечеловеческие нравственные установки в сфере искусства? Такие вопросы ставит перед читателем эта книга.

Книгу можно купить в интернет-магазине OZON.RU

История Йиржи Цесты, Павла Шипка и Сумеречной мелодии возникла в морозном декабрьском воздухе на пустынном утреннем проспекте, а принесло ее дыхание зимы, эхо замолкшей в пустоте песни и каприз испорченной техники.
Каким образом возникает идея литературного сюжета? Вынашивается в результате долгих размышлений по конкретной теме? Или внезапно является как некое Откровение? А иногда приходит, например, во сне… Главное – то, что происходит после, когда сюжет неумолимо одолевает сознание, заставляя забыть обо всем, не позволяя отвлечься, неся депрессию или радость, но не отпуская, как страстно любящее и любимое существо. Один мой знакомый художник сказал как-то: «Самые удачные произведения – те, на которые затрачено меньше всего усилий». Он имел в виду, что процесс творчества должен идти легко, сам собой, как будто следующие строку, фразу, штрих автору нашептывают свыше. И счастливый момент, когда поставлена последняя точка или проведена последняя черта, не лишен легкой грусти: эти восхитительные часы, дни или месяцы творческого экстаза, увлеченного поиска, прошли и их уже не доведется пережить снова. А когда будет следующий раз, да и будет ли?
У каждого талантливого произведения, тем более – из тех, что не теряют актуальности с годами и становятся классикой, есть своя собственная история. У песни Szomoru vasárnap (Мрачное воскресенье), написанной в тридцатые годы в Будапеште, история пугающая: эту песню – и не без оснований – называли гимном самоубийц, что, впрочем, не могло не способствовать интересу публики к ней.
С историей «Мрачного воскресенья» я познакомилась, изучая биографию и творчество чешского исполнителя Карла Готта, записавшего эту песню в начале 1970-х годов. Надо признать, репутация ее произвела на меня более сильное впечатление, нежели сама песня, хотя, несомненно, есть в ней нечто завораживающее. Однажды, когда я слушала ее по пути на работу, плеер доиграл трек до конца, а дальше была тишина: следующая запись никак не хотела начинаться. Я достала из сумки плеер и обнаружила, что он действительно завис на последних секундах «Мрачного воскресенья». Задумался о смысле жизни? Я уже до того играла с мыслью о написании романа по мотивам истории этой песни, но всерьез задумалась об этом именно в то утро, и сюжет сразу же пришел ко мне, будто только того и ждал. Раз уж «Мрачное воскресенье» воздействует даже на технику…
Сюжет этот позволил заняться всегда интересовавшими меня вопросами взаимоотношений автора и его собственных произведений, которые, как избалованные дети, не успокаиваются на том, что им дали жизнь, и постоянно требуют к себе внимания, порождая к тому же неизбежные сомнения: «Я сумел создать что-то хорошее-красивое-сильное-талантливое, но смогу ли я повторить этот творческий подвиг, или больше мне нечего сказать миру?»
При написании романа я использовала изученный материал об эстраде социалистических стран. Действие было передвинуто во времени на более поздний – послевоенный – период, пору разрушения традиций и утраты иллюзий, в которой особенно уместен был бы печальный и торжественный реквием по безвозвратно ушедшему прекрасному прошлому.
И хотя на первом плане выписаны характеры популярного исполнителя и композитора и сложное сплетенье их взаимоотношений – дружбы, любви, общего успеха, совместного творчества, – постоянным аккомпанементом сюжета звучит таинственная мелодия, бесконечно красивая и опасная, способная как привести к самому отчаянному решению, так и наоборот – удержать от рокового шага и дать силу жить дальше…

СУМЕРЕЧНАЯ МЕЛОДИЯ: повесть о музыке, любви и смерти

Какую роль может сыграть талантливо написанное произведение – книга, стихотворение, музыка – в жизни своего создателя? Какие чувства испытывает автор к собственному детищу – любовь, привязанность, может быть, благодарность, а может быть, и ненависть? Бывает так, что истинный шедевр, дойдя до широкой публики, или же оставшись лежать на полке, подчиняет себе всю жизнь автора, капризно требуя к себе внимания, как избалованное дитя, а иногда переживает свою собственную историю, влияя на судьбы ознакомившихся с ним людей. Но может ли такое безобидное произведение искусства как эстрадная песня убить? Легенда говорит, что такая песня существует.

Для героев этой книги творчество и смерть оказались неразрывно связаны между собой. Но обладает ли Сумеречная мелодия в действительности мистической силой, способной сделать из нее смертоносное оружие, или ее репутацию обеспечили случайные совпадения и политические интриги? Ответственны ли авторы за то, как влияет на людей их произведение? Всегда ли применимы общечеловеческие нравственные установки в сфере искусства? Такие вопросы ставит перед читателем эта книга.

Книга продается в издательстве Геликон-плюс

История Йиржи Цесты, Павла Шипка и Сумеречной мелодии возникла в морозном декабрьском воздухе на пустынном утреннем проспекте, а принесло ее дыхание зимы, эхо замолкшей в пустоте песни и каприз испорченной техники.

Каким образом возникает идея литературного сюжета? Вынашивается в результате долгих размышлений по конкретной теме? Или внезапно является как некое Откровение? А иногда приходит, например, во сне… Главное – то, что происходит после, когда сюжет неумолимо одолевает сознание, заставляя забыть обо всем, не позволяя отвлечься, неся депрессию или радость, но не отпуская, как страстно любящее и любимое существо. Один мой знакомый художник сказал как-то: «Самые удачные произведения – те, на которые затрачено меньше всего усилий». Он имел в виду, что процесс творчества должен идти легко, сам собой, как будто следующие строку, фразу, штрих автору нашептывают свыше. И счастливый момент, когда поставлена последняя точка или проведена последняя черта, не лишен легкой грусти: эти восхитительные часы, дни или месяцы творческого экстаза, увлеченного поиска, прошли и их уже не доведется пережить снова. А когда будет следующий раз, да и будет ли?

У каждого талантливого произведения, тем более – из тех, что не теряют актуальности с годами и становятся классикой, есть своя собственная история. У песни Szomoru vasárnap (Мрачное воскресенье), написанной в тридцатые годы в Будапеште, история пугающая: эту песню – и не без оснований – называли гимном самоубийц, что, впрочем, не могло не способствовать интересу публики к ней.

С историей «Мрачного воскресенья» я познакомилась, изучая биографию и творчество чешского исполнителя Карла Готта, записавшего эту песню в начале 1970-х годов. Надо признать, репутация ее произвела на меня более сильное впечатление, нежели сама песня, хотя, несомненно, есть в ней нечто завораживающее. Однажды, когда я слушала ее по пути на работу, плеер доиграл трек до конца, а дальше была тишина: следующая запись никак не хотела начинаться. Я достала из сумки плеер и обнаружила, что он действительно завис на последних секундах «Мрачного воскресенья». Задумался о смысле жизни? Я уже до того играла с мыслью о написании романа по мотивам истории этой песни, но всерьез задумалась об этом именно в то утро, и сюжет сразу же пришел ко мне, будто только того и ждал. Раз уж «Мрачное воскресенье» воздействует даже на технику…

Сюжет этот позволил заняться всегда интересовавшими меня вопросами взаимоотношений автора и его собственных произведений, которые, как избалованные дети, не успокаиваются на том, что им дали жизнь, и постоянно требуют к себе внимания, порождая к тому же неизбежные сомнения: «Я сумел создать что-то хорошее-красивое-сильное-талантливое, но смогу ли я повторить этот творческий подвиг, или больше мне нечего сказать миру?»   

При написании романа я использовала изученный материал об эстраде социалистических стран. Действие было передвинуто во времени на более поздний – послевоенный – период, пору разрушения традиций и утраты иллюзий, в которой особенно уместен был бы печальный и торжественный реквием по безвозвратно ушедшему прекрасному прошлому.

И хотя на первом плане выписаны характеры популярного исполнителя и композитора и сложное сплетенье их взаимоотношений – дружбы, любви, общего успеха, совместного творчества, – постоянным аккомпанементом сюжета звучит таинственная мелодия, бесконечно красивая и опасная, способная как привести к самому отчаянному решению, так и наоборот – удержать от рокового шага и дать силу жить дальше…

*  *  *

– Черт-те что! Сакра! – Ян Ягла, здоровенный усатый ударник, нервно взялся за бутылку, обвел остальных вопросительным взглядом, пожал плечами и плеснул себе в рюмку еще порцию.

– Отравились вдвоем, сразу после концерта, при них еще лежал листок с цитатами из песни, – объяснял один из музыкантов другому. – Полиция считает, что они пели ее до самой смерти…

– Не знал, что в полиции работают такие романтики. Яд был быстродействующий? – цинично усмехнулся Хрдличка.

– Это который же случай? – с живым интересом спросил Владек Тунь, начинающий журналист, крутившийся среди богемной публики в надежде уловить свою грандиозную сенсацию.

– Глупости! – бросил Цеста, стоявший у окна ресторана и смотревший на переливающуюся огнями набережную и золотистые шапки осенних садов на другом берегу. – Никакой мистики тут нет, ее выдумываете вы сами!

– Восемнадцатый! – вдруг подал голос Штольц, посмотрев в записную книжку.

– Ты что, счет ведешь? – удивленно покосился на него Павел.

– Начал после седьмого случая, – фыркнул Штольц и убрал записную книжку в карман.

– Szomorú vasárnap, – напомнил Хрдличка, поигрывая бокалом – у него была привычка постоянно вертеть что-то в руках.

За столом внезапно стало тихо.

– Точно! – заметил кто-то.

Цеста посмотрел на них, скривился и снова отвернулся к окну.

– А я не понял! – жалобно воззвал Тунь. – Что это значит?

– Это по-венгерски, – произнес Ягла и залпом осушил очередную рюмку.

Музыканты молчали. Тунь переводил недоуменный взгляд с одного на другого.

– Это значит «Мрачное воскресенье», – наконец пояснил Павел. – Странно, что ты не знаешь. Может быть, будет понятнее, если я скажу Gloomy Sunday?

– Это песня Билли Холлидея?

– В общем, да.

Цеста хмыкнул, Хрдличка широко улыбнулся.

– Ее написал около двадцати лет назад один мадьяр, Режё Шереш, после того, как от него ушла девушка, – продолжал Павел.

– Ее называют гимном самоубийц, – подключился Хрдличка. – Сколько их было – семнадцать случаев?

– Да, кажется, семнадцать – так или иначе связанных с этой песней. Вроде ее даже запрещали. Что не помешало Режё продать песню на Запад, где она вызвала новую волну самоубийств.

– Все это – рекламная кампания, не более того, – бросил от окна Цеста.

– Девушка Режё вернулась к нему, но вскоре покончила с собой под эту же песню, – напомнил Павел.

Хрдличка мрачно усмехнулся.

– Она выходит на новой пластинке? – с интересом спросил Тунь, отыскивая в кармане блокнот.

– Если сделаем запись, – вздохнул Хрдличка. – Пока что все пробы нашу звезду не удовлетворяют.

– Если мы хотим соответствовать западному уровню, нам нужна приличная техника, – дернул плечом Цеста. – С нашей далеко не уедешь.

– Я тебе «Теслу» достану из Чехословакии, хочешь? – спросил Хрдличка.

– Знаете, что? – нервно оглядывая присутствующих, произнес Ягла. – Я эту чертову музыку больше играть не буду! – Протянув руку за бутылкой, он оглянулся в сторону Цесты и вздрогнул, обнаружив, что тот уже стоит возле его стула. – Ищите себе другого музыканта! – добавил Ягла уже не так уверенно, а потом едва не плачуще пожаловался: – Ну не могу я: как начну играть, все внутри так и скручивает, а потом весь вечер – как в воду опущенный.

Ягла замолчал под взглядом широко расставленных серых глаз, сейчас напоминавших расплавленную сталь.

– Можно и другого ударника найти, – тихо сказал Цеста, спокойно беря его одной рукой за запястье, а другой вынимая из пальцев Яглы бутылку. Тот мрачно допил жалкие остатки из рюмки.

– Пусть даже это так, – все так же тихо произнес Цеста, обводя окружающих блестящими глазами. – Пусть даже это не случайные совпадения. Если эта песня действует на людей с такой силой, значит… значит, Павел действительно создал шедевр! – он не глядя пододвинул себе стул и сел. – А что такое человеческая жизнь, пусть даже десяток жизней рядом с произведением искусства?

– Поразительно оригинальная мысль! – насмешливо заметил Хрдличка.

– В Бога вы не веруете, – с упреком бросил Ягла обоим и решительно пододвинул к себе бутылку.

– По-твоему, если песня убивает людей, то так тому и быть? Значит – хорошая песня? – ядовитым тоном поинтересовался Штольц, меряя Цесту прищуренным взглядом.

– Я хочу сказать, что искусство ценнее, чем жизнь, – ответил Цеста.

– Мы уже видывали военных гениев, которые чужие жизни ни во что не ставили! – напомнил Штольц со злостью.

– Мы видели и то, как люди отдавали жизни, чтобы защитить от бомбежек и мародеров коллекции Национального музея! – парировал Цеста.

– А потомки каждого из них могли бы создать в десять раз больше!

– Ну, парни, вы сейчас договоритесь… – проворчал один из музыкантов.

– Если бы мне довелось решать, стоит ли пустить в расход сотню человек ради одного произведения искусства… – прошипел Цеста.

– Вы действительно так считаете? – встрял Тунь, заботливо разглаживая еще чистую страничку в блокноте, но смешался, едва Цеста обратил к нему взгляд своих стальных глаз, и пробормотал: – Хотя, конечно, если картины старых мастеров или какая-нибудь там Венера…

– Или какой-нибудь там Пикассо, – добавил Павел.

– Любое произведение искусства, – отчеканил Цеста. – Пусть даже еще никто не доказал, что это – шедевр.

– Теоретизировать легко, – фыркнул Штольц.

– Олдо, успокойся и выпей, – посоветовал Павел, беря у официанта новую бутылку.

– Ты всегда его защищаешь! – огрызнулся Штольц.

Павел только пожал плечами, оделяя щедрыми порциями сидящих по бокам, в том числе увлеченного перепалкой Туня.

– Разговор шел, между прочим, о моей песне.

– А на практике ты бы свою жизнь ради бесталанного творения положил? – спросил Штольц Цесту.

Певец молчал, его улыбка казалась застывшей, словно приклеенная к лицу.

– Или жизнь близких! – включился в разговор Хрдличка, поднимая бокал с красным вином затянутой в перчатку рукой и любуясь цветом напитка на свет.

– Несомненно, – ответил Цеста.

– Прости, но так говорить может только очень молодой человек, – покачал головой Штольц.

– После сорок пятого года в нашей стране молодых людей не осталось, – медленно ответил Цеста. – А те, кто родились позже, еще не выросли.

– О! Это я зап-пишу, – не совсем четко объявил Тунь и, нацарапав пару слов, поднял глаза на Цесту. – А вы воевали?

Цеста опять промолчал, храня все ту же неопределнную улыбку, а Ягла вдруг издал странный глухой звук, всхлип, уходящий куда-то вовнутрь, словно в большую бочку:

– Весь мой взвод в один день на куски разметало! Я один остался. И сказал себе, что, когда все это кончится, больше в жизни не возьму в руки оружие. И тут…

– Хонзо, только не надо нам этих слюней. Выпей лучше еще, – сидевший рядом Хрдличка приобнял его за плечи.

– В Бога ты не веруешь, Иерониме, – горько заключил Ягла.

– Ты это уже говорил, – Хрдличка отпустил его. – Да, не верю. Потому что такое видел, что теперь ни во что верить не приходится. Ни в Бога, ни в дьявола. Ни во всякую чертовщину-мистику. И прекратите вы все этого мальчишку слушать! – он обвел присутствующих спокойным взглядом голубых глаз, по-птичьи дернул головой и посмотрел в упор на Цесту. – Тебе сколько было-то в сорок пятом году? Лет двенадцать?

– Побольше, – тихо ответил Цеста.

– И полагаю, если бы вопрос шел о жизни, например… некой мадьярской Саффи…

– Заткнись, Иерониме, – так же спокойно сказал Цеста. – Не трепись о том, чего не знаешь.

– Пане Хрдличко, – посмотрел Павел на продуцент-директора. – Мне казалось, вы должны быть заинтересованы в выходе пластинки…

– При чем тут это? Конечно, заинтересован, – Хрдличка снова принялся рассматривать бокал с вином, из которого так и не пил, потом опять поставил обратно. – Только будет ли на ней ваша драгоценная песня – еще вопрос, – он усмехнулся. – Да, ни в Бога, ни в черта я не верю, но вот во что я верю безоговорочно, так это в нашу непобедимую власть. И я буду внимательно следить за настроениями вышестоящих. Если почувствую малейший намек на то, что, мол, нездоровые тенденции могут цвести пышным цветом на Западе, а в коммунистической стране не след подбивать на суицид честных пролетариев, то вам, друг мой, придется поднапрячься и состряпать пару мелодиек, чтобы занять на будущем альбоме пустое место. А если я пойму, что в нашем благополучном обществе никаких самоубийств вообще не бывает и нельзя из-за глупых наветов отказываться от шлягера, который принесет государству сотни тысяч флоринов, то так тому и быть. А пока работаем. «Теслу» я тебе обещал, – кивнул он Цесте.

– Дотреплетесь вы еще, пане Хрдличко, – покачал головой Штольц.

– Едва ли. Я человек надежный, и наверху об этом знают. И я знаю свое дело, – Хрдличка отпил из бокала, поставил его на стол и уставился задумчивым взглядом на собственную руку в перчатке. – Я раньше музыкантом был, – вдруг произнес он, с напряжением сжимая руку в кулак и вновь расслабляя длинные пальцы. – А теперь другим занимаюсь…

– Ик! – неожиданно и громко отрапортовался Тунь, невольно подведя итог дискуссии.

Павел, заинтересовавшись, хотел спросить у Хрдлички еще что-то, но в этот момент ресторанный зал внезапно наполнился шумом и удивительным сиянием, словно в него внесли мощный цветной осветитель. Или влетела жар-птица из сказки, что было больше похоже на правду. Все взгляды обратились к входу, где стояла окруженная многочисленной свитой несравненная Глориана, королева киноэкрана. Она как будто излучала внутренний свет, озаряя все вокруг и заряжая некой нервной энергией.

– У «Макса» сегодня исключительно мужская компания, как скучно! – заметила она. – И никто не танцует!

– Ну сейчас начнется… – вздохнул Павел и взялся за бутылку.

---

Камерный дворцовый театр был совсем небольшим, и Цесте были хорошо видны лица зрителей в первом ряду.

Он не стал делать обычного вступления, тем более что песня не была подготовлена и отрепетирована, да и текст вступления ему никто не писал. Певец предпочитал не рисковать: и так, возможно, потом придется кому-то что-то объяснять. На бис песни зачастую исполнялись спонтанно – но не сейчас же! Хорошо еще, что музыканты помнили мелодию на слух – впрочем, эту мелодию забыть невозможно. После того как они перестали ее исполнять, многих членов капелы она еще долгие месяцы преследовала во сне. Ягла утверждал, что она до сих пор звучала постоянным лейтмотивом его кошмаров, навеянных военными воспоминаниями.

В сравнительно небольшом зале под украшенным узорчатыми кессонами потолком вступление гремело в ушах как-то особо, неповторимо мрачно. Это был торжественный реквием по всем, чья жизнь прошла впустую, кто отдал лучшие годы в пользу обманчивых идеалов, чужой веры, чужих побед, потому что в мире нет ни абсолютного идеала, ни непогрешимой веры, а успех преходящ. А значит, это был реквием по каждому в зале и за его стенами.

Разумеется, песня Цесты была совершенно неуместна на праздничном концерте –  песня беглого, а значит, подвергшегося общественному осуждению композитора. И все же ни у кого из присутствующих не возникло ни малейшего сомнения в том, что певец имеет полное право исполнять ее здесь и сейчас. Слушатели просто погрузились во всеобъемлющую бездну музыки, следуя за прозрачно-чистым тенором, способным и повернуть к свету из клубящейся тьмы, и завести в непроходимую чащу, тихо угаснув в вечной пустоте. Цеста каждый раз завершал песню по-новому, для этого в финале оркестр умолкал, оставляя его хрустальный голос наедине со слушателями.

Начиная петь, Цеста на мгновенье взглянул на сидящего в середине первого ряда Хаврана, ожидая одобрительного взгляда или какого-то знака. Но пан президент слушал, прикрыв усталые глаза, переплетя на животе пальцы полных рук. Его губы слегка кривились, но Цеста не знал, было ли это подобием улыбки. Никто никогда не видел, чтобы Хавран улыбался.

Во время невыносимо долгого, безжалостно терзавшего натянутые нервы проигрыша каждый ощущал себя так, словно в глухом лесу внезапно оказался без проводника. Люди удивленно посматривали на хрупкую черную фигурку на сцене, державшуюся поразительно прямо, хотя, казалось бы, мощь мрачно-торжественной музыки должна была раздавить ее. Цеста глядел вверх, в поблескивающие снаружи золоченым узором квадраты кессонов, заключавшие в себе глубокие тени, на математически выверенную, исполненную абсолютной точности картину, которой правильные прямоугольники аспидной черноты придавали жутковато-мистический вид.

В голове кольнуло, и Цеста вдруг почувствовал, как где-то внутри красным туманом всколыхнулась злость, бешеная ярость, которая редко проявляла себя. Внезапно он вспомнил Плеса, вспомнил несостоявшегося арфиста Хрдличку с его таинственными делами и искалеченными руками, вспомнил… многих других.

Он старательно, с полным контролем над своим уникальным инструментом выводил последние ноты, а взгляд его снова обратился к пожилому мужчине в первом ряду. На щеке Хаврана что-то блестело узкой дорожкой – слеза.

Не сводя с него взгляда, Цеста довел последнюю гласную до конца  тихим, постепенно замирающим во тьме серебристым звоном, а потом внезапно завершил песню резким, неожиданным, болезненным вскриком, ощущавшимся почти как удар в лицо. Хавран вздрогнул, опухшие глаза широко раскрылись и встретили прямой, полный внутренней силы взгляд других глаз – серо-стальных и блестящих, в которых стоял жестокий, непроизносимый вопрос.

Франтишек украдкой вытер мокрый лоб, Ягла уронил палочку, выскользнувшую из потных пальцев, но настолько оглушительной казалась наполнившая зал тишина, что стука ее никто даже не заметил.

Цеста молча поклонился, развернулся и ушел со сцены. Заготовленная заключительная речь показалась бы сейчас совершенно неуместной. О какой-то там награде, на которую намекал Хавран, не вспомнил ни сам Цеста, ни те, кто должны были ее вручать.

*  *  *

Цеста не мог найти себе места – уже второй вечер с тех пор, как во всех новостях пронеслась трагическая весть о смерти пана президента. В газетах писали о сердечном приступе, однако по городу ходили тревожные слухи. Оглядываясь, люди испуганно шептали: самоубийство!

Бесшумно ступая босиком по мягким коврам, Цеста бесцельно расхаживал по пустым комнатам.

– Действительно поверишь тут во всякую чертовщину! – громко объявил он, подходя к столу и наливая себе стопку сливовицы.

Но стопка так и осталась стоять на столе: со стороны перистиля послышался явственный шорох.  Цеста настороженно прислушался.

Был поздний вечер, в темном проеме окна отражался интерьер комнаты, в открытые форточки доносился шелест дождя. Непонятный звук повторился, потом как будто раздалось приглушенное ругательство. Слух у Цесты был тонкий.

Пару раз на Фэзандери уже пытались влезть грабители. Оружие у Цесты было, но за ним пришлось бы идти к сейфу в комнате в другом конце коридора. К тому же ему почему-то казалось смешным испуганно направлять на позднего посетителя пистолет. 

Цеста узкой быстрой тенью проскользнул в комнату, выходящую на перистиль, прошел в тамбур. Сквозь стеклянную дверь ему виден был мужской силуэт, привалившийся к колонне – среднего роста, в слишком легком для ненастной погоды пиджаке. Человек отступил от колонны, движение его было знакомо быстрым и порывистым, и Цеста распахнул дверь, вышел на холодный мрамор перистиля и как раз успел поддержать едва не потерявшего сознание Хрдличку.

Он отвел Хрдличку в другую комнату, где была кушетка, и интендант тяжело сел на нее, выпустив судорожно стиснутый край рубашки Цесты и оставив на нем темное пятно.

– Какого дьявола? – поинтересовался Цеста.

– У тебя есть что выпить? – незнакомым хриплым голосом спросил Хрдличка.

– Разумеется, – Цеста принес свою уже наполненную стопку.

Хрдличка, нахохлившись, сидел на диване, еще больше обычного напоминая какого-то представителя птичьего племени – мокрого и взъерошенного, с подбитым крылом, – и сжимал правой рукой раненое левое плечо. Он отлепил мокрую ладонь от скользкого от крови рукава, протянул руку за стопкой, и Цеста вздрогнул: Хрдличка был без перчаток. Он залпом влил в себя сливовицу, передернул плечами, поднял на Цесту свои огромные голубые глаза.

– Девка твоя сейчас здесь?

Цеста мотнул головой.

– В Варшаве, на съемках. Не хотела уезжать, но я ее буквально заставил – лучше ей сейчас быть подальше от меня.

– А цербер твой?

– Дядя Иштван и его жена живут в сторожке и сейчас скорее всего спят. Как думаешь, могли они тебя видеть?

– Не знаю. Наверно, нет. Еда у тебя есть? Думаю, мне предстоит долгий путь…

– Сначала займемся этим, – Цеста кивнул на его плечо. – Только не здесь. Сможешь идти?

– Искренне надеюсь!

Через несколько минут они перебрались в студию. Цеста запер дверь и стал осторожно снимать с Хрдлички пиджак.

– Твоя знаменитая студия?

– Можешь остаться здесь.

– Нет. К тебе могут заявиться. Не хочу подвергать тебя лишней опасности.

Цеста фыркнул, невольно дернув рукой. Хрдличка зашипел от боли, потом повернул голову, пытаясь заглянуть певцу в глаза.

– Ты мне веришь?

– Я помню: ты как будто пытался меня предупредить, но потом передумал. Конечно, интересы дела важнее, чем какой-то там певец, какой-то там друг… Мне ведь казалось… – Цеста резко мотнул головой и сухо сообщил: – Придется шить. Терпи.

– Послушай, я был уверен, что тебе это ничем не грозит…

– Я понять не могу, вы рассчитывали, что моя песня обеспечит вам алиби? И кто-то специально навел старика на мысль…

– Это был просто лишний штрих. В общей картине. Ни у кого не должно было возникнуть сомнений, что он совершил самоубийство.

– Не сердечный приступ?

– Наша пресса не может написать прямо, что президент покончил с собой. Но все, кто должен это знать, – будут знать.

– Сомнения будут в любом случае.

– Доказать никто ничего не сможет. А причины у него, поверь, были. Ну и ты – для полноты картины… Сосредоточься, пожалуйста, на том, что ты делаешь. Мне еще пригодится это плечо, – Хрдличка сделал глоток из принесенной Цестой для дезинфекции бутылки с водкой.

– Штрих! И что теперь – тебя тоже использовали, и ты стал мешать? Ведь, как я понимаю, это твои друзья пришли теперь к власти?

– Неправильно понимаешь, – вздохнул Хрдличка. – Мы проиграли. Сделали всю грязную работу, а потом нашелся кое-кто пошустрее. Вот и…

– Кто?

– Увидишь.

Цеста аккуратно перевязал плечо Хрдлички.

– А ты здорово заштопал. Спасибо. Я не рассчитывал.

– Ты мало что обо мне знаешь, – с горечью сказал Цеста. – А я о тебе, оказывается, еще меньше. Скажи мне одно, – даже находясь в собственной подземной студии с полной звукоизоляцией, Цеста невольно оглянулся через плечо, прежде чем задать вопрос: – Это ты его убил?

Хрдличка молча смотрел на него несколько мгновений, потом опустил глаза под пронзительным взглядом Цесты и поднял стиснутый правый кулак.

– Вот это, – он расправил пальцы, – сделал Хавран. Вернее, это было сделано по его приказу. Личному.

Цеста кивнул. Хрдличка помолчал еще, потом внезапно блеснул своей белозубой улыбкой.

– Да, это должен был сделать я. Но, представь себе, не пришлось. Он уже был мертв, когда я пришел.

Цеста моргнул.

– Не понимаю. Так он все-таки умер естественной смертью?

– Вполне. Когда у человека в сердце сидит пуля, пущенная с хорошим знанием анатомии, смерть более чем естественна!

Цеста выпрямился.

– Посиди здесь, я принесу еды.

Поднявшись наверх, в комнаты, Цеста первым делом подошел к окну и внимательно прислушался. Ничего, кроме плеска дождя. Кто знает, может быть, за домом следят, может быть, уже подбираются по лужайкам огромного сада среди разросшихся кустов?

Сторожка совсем пропала в темноте за стеной дождя, как будто ее и не было. Весь мир исчез, снаружи хлестал бешеный ливень, смывая запахи, пригибая уже примятую чьими-то шагами траву. Хорошо бежать от чего-то в такую ночь. И прятаться, наверно, тоже хорошо.

Из предосторожности Цеста не стал включать свет, переждал, пока глаза привыкнут к темноте, чтобы найти все, что ему было нужно, в залитых мраком комнатах.

Когда он вернулся в студию, Хрдличка спал, съежившись в кресле и прижимая к груди раненую руку. Цеста поначалу хотел уйти, оставив рядом со спящим поднос, но по размышлении подошел к Хрдличке и осторожно тронул за плечо. Тот вскинулся, диковато озираясь.

– Все тихо, – успокоил его певец.

– Ч-черт! – Хрдличка погладил правой рукой больное плечо. – Ты же, как… Будто каленым железом прижег. Может, поэтому девки у тебя надолго не задерживаются? С тобой, наверно, спать – как у печки, – он подхватил бутылку.

– Лучше поешь, – напомнил Цеста. – Если думаешь уходить сейчас, не стоит медлить. Ночь темная, дождь усилился. Сможешь убраться незаметно.

– Ха, – оскалился Хрдличка. – Значит, все-таки боишься, маленький певец? А говорили, будто это чувство тебе вовсе не знакомо.

Цеста пожал плечами.

– Я тебе предлагал остаться, ты отказался. Если передумал – милости прошу. Будешь сидеть здесь, я скажу музыкантам, что студию ремонтирую, даже Полина ничего не узнает, когда вернется.

– Нет, это слишком опасно, – помотал головой Хрдличка. – Я уйду сейчас.

– Твое дело. Ты хоть знаешь, куда идти?

– Тебе-то я бы в любом случае не сказал. И думаю, – Хрдличка бросил на него свой быстрый, пронзительный птичий взгляд, – для тебя само собой разумеется, что ты меня не видел? Так вот. Конечно, не видел. Но если припрут к стенке, геройствовать не смей.

– Посмотрю по обстоятельствам, – спокойно пообещал Цеста, и интендант снова быстро взглянул на певца, словно пытаясь понять, шутит он или говорит серьезно.

– Как тебя угораздило бежать без верхней одежды? – спросил Цеста, глядя на руки Хрдлички, неуклюже сжимавшие вилку и нож. В перчатках его движения всегда были абсолютно точны и  изящны.

– Смываться пришлось срочно, буквально в чем был. Поверь, будь у меня время собраться и хоть что-то спланировать, я бы сюда не явился. Но положение было отчаянное, – он помолчал, потом взглянул на Цесту. – И я вдруг понял, что могу на тебя рассчитывать.

– Можешь, – согласился Цеста и вышел из студии.

Вернувшись, он протянул Хрдличке теплую кутку и бледно-голубую рубашку.

– Вот все, что нашлось в доме. Это дяди Иштвана. Я ему как-нибудь объясню. Тебе, конечно, велики будут, но в мои вещи ты вообще не влезешь.

– Да уж, – Хрдличка смерил веселым взглядом Цестино худое тело и стал расстегивать окровавленную рубашку с разорванным рукавом. Цеста осторожно помог снять ее со здоровой руки и высвободил раненое плечо.

– Вот перчаток, увы, нет. Мои тебе не налезут.

– Как-нибудь справлюсь.

– Примета, черт возьми…

– Не учи меня тому, в чем я разбираюсь гораздо лучше тебя, – усмехнулся Хрдличка, застегивая куртку. – Где-нибудь украду.

– А деньги?

– Есть, – Хрдличка хлопнул по заднему карману брюк. – Это я успел прихватить.

– Может, недостаточно?

– Их не бывает достаточно. Если сможешь, давай. Но не вздумай из-за меня лишать свою русскую новой шубки, – он подмигнул, сверкнул улыбкой и тут же взглянул на Цесту серьезно и даже торжественно. – Спасибо, Цесто. И помни: если вдруг что, в великомученики записываться не смей. Все это тебя совершенно не касается. И будь особенно осторожен с Вальденфростом.

– Мне казалось, вы с ним заодно.

– К нему у меня тоже счет имеется, – тихо признался Хрдличка. – Но до него добраться оказалось даже сложнее, чем до Хаврана. Это чертовски хитрая бестия.

– Почему ты никогда не говорил мне, чем занимаешься? Даже не намекнул? – спросил Цеста не без обиды. – Может быть, я бы тоже…

– Потому что от тебя это никому не нужно, – усмехнулся Хрдличка и на мгновенье стиснул плечо Цесты изуродованными пальцами. – Продолжай лучше петь свои рискованные песенки, но и тут будь осторожен. Другого такого голоса в нашей стране нет. Во всяком случае с тех пор, как фрицы пришили старика Артура. Понимаешь? Каждому свое. Хватит и того, что Шипек сбежал на Запад вместе со своей Сумрачной мелодией и всем прочим. И всем, что он еще напишет для тамошней публики, – он скривился.

Цеста выпустил Хрдличку через перистиль. Дождь шел слабее, но, несмотря на предрассветный час, было почти совсем темно.

– Прощай, друг, – сказал Иероним. – Спасибо.

– Удачи тебе, – Цеста протянул руку, и Хрдличка, поколебавшись мгновенье, быстро сжал ее сухой корявой лапой без ногтей.

Шершавые пальцы отпустили его руку, и не успел Цеста выдохнуть, как перед ним мелькнула черная спина в провисавшей на плечах широкой куртке, быстрые шаги прошлепали по залитому водой мрамору ступеней, и темная тень растворилась в мокрой ночи, только пискнул спросонья одинокий фазан, укрывавшийся от дождя под кустом.

Цеста поглядел на ладонь, которая словно до сих пор ощущала прикосновение Хрдлички, машинально вытер ее о брюки, повернулся и вошел в испуганно темный, словно во время бомбардировки, дом.

Придя в комнату, выходящую на террасу и парадный вход, он снова подозрительно уставился в темноту. В стороне мелькнул и погас огонек. Вероятно, в сторожке? Но все было тихо, не видно, чтобы дядя Иштван вышел в проливной дождь.

Почему-то Цесту упорно преследовали мысли о войне. Он почувствовал непреодолимое желание включить свет во всех комнатах, чтобы прогнать призрак, казалось бы, давно забытого страха. Право, слишком много было тогда страха, чтобы он мог бояться чего-либо еще в жизни…

Певец поспешил в студию, где было светло и спокойно, увидел на полу измазанную рубашку и пиджак Хрдлички, подобрал их и направился в пустую комнатушку в обширном подвале, чтобы сжечь вещи интенданта.

*  *  *

Цесту вели по казавшемуся бесконечным пустому и плохо освещенному коридору, и он едва осознавал происходящее. Когда высокий, подтянутый мужчина обратился к нему недалеко от выхода из студии на пустой вечерней улице и предложил следовать за ним, на ум пришла одна-единственная мысль: – «Вот и оно!» – и так до сих пор и вертелась в мозгу. Все остальное задавил, словно наехав гигантским бульдозером, внезапный и жестокий приступ боли.

Ягла шагал в паре десятков метров позади и явно хотел догнать и спросить о чем-то, но, поняв, что происходит, замедлил шаг, стараясь, чтобы это не бросалось в глаза, и спокойно прошел мимо.

Такое бывало. Смертоносно-вежливое предложение проехать куда-то без уточнения, куда именно, могло означать допрос, арест, исчезновение без следа…

В тот день, незадолго до его ухода, кто-то из капелы к слову упомянул Хрдличку. Цеста сделал вид, что не расслышал. Праздничный концерт и самоубийство президента не обсуждались ни разу за прошедшие три недели, просто шла напряженная работа над новым альбомом, из которого с общего безмолвного согласия было выкинуто несколько действительно «рискованных», как выразился бы Хрдличка, песен. На Цесту посматривали с опаской. Все ждали, что чем-то его выступление откликнется. И в охватившем крохотную страну в центре Европы мертвом штиле никто не знал, как себя теперь вести и куда подует ветер. В любом случае, рассчитывать на кардинальные перемены вроде бы не приходилось, разве что к худшему.

Шаги Яглы стихли в пустом переулке, и Цеста, так и не произнеся ни слова, ничего не спросив, последовал за обратившимся к нему мужчиной, слыша за спиной шаги другого.

Вероятно, следовало бы броситься в сторону, ошеломить одного из них неожиданным ударом – жилистый певец был крепче и сильнее, чем казался с виду, у него могло получиться… Но что дальше? Куда он мог бежать, где прятаться? К тому же у него как будто разом растаяли все кости в ногах, и он смутно удивлялся, что их удается как-то переставлять. А дома была Полина, как раз вчера она вернулась из Польши…

Цеста пошатнулся: внутри черепа будто прижгло раскаленным железом, но каким-то образом он устоял на ногах, потянулся рукой ко лбу, и его подтолкнули вперед. «Вот и оно», – постоянно повторял где-то там, внутри, в самом очаге боли, чей-то, может быть, его собственный, голос, почти в ритме песни. Стены плыли и изгибались перед глазами, тускло горевшие лампы превратились в мутные желтоватые пятна.

Звук отворяемой тяжелой двери донесся словно издалека, и Цесту снова подтолкнули вперед, в абсолютно пустую комнату.

– Ждите, – бросили ему, и дверь захлопнулась. Цеста не без труда запихал плохо слушавшуюся, налитую свинцом руку в карман, чтобы обнаружить, что таблеток, которые он держал при себе постоянно вот уже более десятка лет, нет на месте. Смутно удивившись, он сообразил, что их отобрали при обыске, как и часы и документы, и обругал себя за то, что не обратил внимания. Нужно было попросить, уговорить, любой ценой выпросить… Впрочем, при том как этот обыск происходил, вряд ли можно было рассчитывать на понимание или сочувствие.

– Что ж, может быть, это и не худший вариант, – пробормотал Цеста и попытался оглядеться слезящимися глазами.

Он находился в помещении без окон, с голыми, выкрашенными какой-то светлой краской стенами. Комната была освещена, даже довольно ярко, но ни цвет ее стен, ни размер Цеста не в состоянии был определить. Она казалась ему убийственно тесной, и в то же время противоположная стена находилась недостижимо далеко. Сияющие пятна  прикрученных к светлому потолку ламп резали глаза. Цесту мутило от неприятного запаха, который он не рискнул бы определить. Впрочем, может быть, запах тут был и ни при чем.

Он повернулся и шагнул к ближайшей стене. Стена качнулась перед глазами, собственный вес увлек его вперед, и Цеста тяжело врубился в бетонную крашеную поверхность плечом и медленно сполз на пол. Перед глазами плясали круги, образованные из желтого света ламп, они сливались в один, разделялись, скользили в стороны. Цеста закрыл глаза, повернул голову, чтобы прислониться мокрым от пота виском к стене – голая крашеная поверхность казалась прохладной.

Маргит – возникло откуда-то слово, очень важное слово, значение которого еще следовало вспомнить.

«Маргит,» – прошептал Цеста, сворачиваясь в клубок у стены.

ЗОЛОТАЯ ПЧЕЛА/МИСТРАЛЬ - электронная книга

Теперь, благодаря компании LitRes, моя книга доступна и в электронном виде.

Скачать ее можно как на сайте компании, так и в других интернет-магазинах электронных книг:




Аймобилко

Публикант

Ebooks.prestigioplaza

Дом Книги "МОСКВА"

Bookland.Net.ua

Книжный магазин Kniga.com

Азбука

Электронная Библиотека Коджес

Библиотека Билайн

Планета книг

Onext-Book

Букво

Стоимость колеблется в районе 70 руб., в некоторых магазинах представлены отрывки из текста.

ЗОЛОТАЯ ПЧЕЛА / МИСТРАЛЬ – сборник из двух повестей с оттенком мистики

Вы сидите в кресле театра, наблюдая удивительное действо, что создается у вас на глазах талантом постановщиков и актеров. Вы любуетесь образами прошлых лет, переданными особым мастерством художника на прямоугольнике полотна в картинной раме. Вы с трепетом касаетесь страниц старинной книги и разбираете сделанную кем-то от руки выцветшую надпись на полях. Что вы ощущаете при этом – может быть, что на мгновенье соприкоснулись с иной реальностью? Иным миром, иными условиями существования, иными чувствами. Но миг откровения проходит, и вы вскоре забываете о том, что испытали. Герои этих двух повестей заглянули за грань чуть-чуть дальше, не зная, что принесет им это открытие – радость, умиротворение, сознание выполненного долга, разочарование, боль?

Знаменитый в прошлом артист мюзикла, вынужденный оставить сцену из-за психологической травмы, отправляется в небольшой город, чтобы сыграть в спектакле, успех которого дал бы ему шанс вернуться в театр и снова начать жить в полной мере. Можно ли ожидать, что написанная в XIX веке книга сказок столкнет артиста с его собственным прошлым, готовым поставить под вопрос не только судьбу грядущей премьеры, но и человеческую жизнь?

Любопытная студентка случайно попадает на частный островок у побережья Средиземного моря. На старинной вилле она знакомится с владельцем острова – гениальным художником, способным передавать в своих полотнах реальность настолько ярко и точно, что написанные им картины оживают. Удастся ли девушке избежать участи других моделей художника, или она окажется пленницей картины, на столетья привязанной к собственному портрету?

В этой книге читатель найдет две фантазии, где мистика осторожно и мягко вплетается в реальность, не разрушая и не преобразуя повседневную жизнь героев, но одаряя ее легким привкусом нездешнего, оставляя на первом плане деликатно выписанные взаимоотношения между персонажами.

Издание иллюстрировано.

На самом деле, мне самой всегда сложно четко определить жанр написанных произведений. Точнее всего сказано в последнем абзаце аннотации: мистическая или фантастическая составляющая обязательно присутствует, формируя, собственно, сюжет, однако главным каждый раз оказываются сами герои, их характеры, логика поведения, поступки.

Две повести, заключенные под этой пронизанной золотым светом – огромное спасибо замечательному мастеру! – обложкой написаны с промежутком в семь лет. Их героев разделяют время и пространство: в одном случае события проиcходят на итальянском побережье в 1970-е годы, в другом – в небольшом городке в восточной части Германии непосредственно во время написания – весной-летом 2011 года, однако, уже совместив их в одном томе, я не без удивления обнаружила сходные линии в их сюжетах. Решаются они, впрочем, совершенно по-разному. Объединяет эти повести и то, что персонажи их – люди, так или иначе связанные с искусством, и страсть к избранному ремеслу побуждает их принимать брошенный судьбой вызов, разгадывать загадки и спешить за блуждающим огоньком, который может привести к неведомой опасности, а может – спасти жизнь, свою собственную или близкого человека. 

Сюжет «Золотой пчелы» пришел ко мне удивительным, хоть и не столь уж редким образом – во сне, прошлой весной в ночь на субботу перед Пасхой, когда две совершенно разные истории, смутные образы которых я уже вынашивала долгое время, врезапно слились в одну, и – передо мной возник почти полностью готовый сюжет. Впервые в жизни я бросилась писать, уже просматривая в деталях всю историю до конца, уже мысленно составляя заключительные диалоги героев. Обычно на повесть подобного объема у меня уходит около года, «Золотую пчелу» я написала за три недели – это было редкое и абсолютно счастливое состояние творческого экстаза, когда я просто не могла оторваться от своего детища – я писала дома, на работе, в транспорте, днем и ночью. 

Сыграло свою роль, конечно, и то, что у главного героя имеется вполне конкретный прототип – мой любимый театральный актер, о котором на этих страницах речь шла уже неоднократно, человек, которого я искренне уважаю и люблю, и за талант, и за яркую индивидуальность, и за личные качества. Конечно, Аксель Эдлигер не идентичен своему прототипу (так же как не идентичен он своему двойнику из иной реальости), я вовсе не стремилась сделать его точный портрет, и срисовывала его (как в переносном, так и во вполне буквальном смысле) в некоторых деталях даже с точностью до наоборот. Тем не менее, возникали потом некоторые ошеломительные факты – как, например, то, что актер как раз на время работы над повестью (но уже после того, как я это придумала) перекрасил волосы в платиновый цвет – как у Акселя. Мне приходило в голову, что ненапрасно в книге соприкасаются разные пространства с двойниками… ;) Присутствует здесь соответственно и слэшевая линия и собственно является сюжетообразующей, хочется верить, что мне удалось отобразить ее не без изящества…

Приглашаю вас в недолгое, но надеюсь – увлекательное – путешествие в  город Йоханнесталь у подножия гор Свати и на таинственную виллу на островке у побережья Средиземного моря, и бродя по узким улочкам или приделам старинного собора, пробираясь за кулисы местного театра или разглядывая магические полотна, прислушайтесь к музыке, которая звучит в воздухе, прислушайтесь к дыханию иных времен, иных миров, ощутите привкус опасности и неодолимое очарование нездешнего – я явственно ощущала это, работая над книгами.

Итак…

В небе разливался тревожный багрянец заката, придавая неповторимый кровавый оттенок черепичным крышам Йоханнесталя, а на востоке, где возвышались поросшие хвойным лесом горы Свати, уже подступала ночная синь.

Дом покойной писательницы Лауры Таннен стоял на узкой, извилистой улочке на окраине города. Сейчас, когда в надвигающемся сумраке не видна была облупившаяся штукатурка и треснутое стекло в окне второго этажа, укрывшийся за буйно разросшимися зелеными драпировками хмеля и запущенным садом дом, казалось, существовал в далеком прошлом, вдали от музыки техно, интернета и сообщений о терроризме в новостях. И от этого было как-то уютно и спокойно.

***

– В конце концов, я есть хочу! – пожаловался Аксель стоявшей рядом Терезе, и ведущая актриса согласно кивнула. – Столько времени тратим зазря, а потом все равно придется все делать наоборот! 

Хайнц, молодой дублер, в глубине сцены устало выслушивал режиссера и равномерно кивал, то и дело поправляя упорно сползавший с плеча черный плащ. Его глаза были сильно подведены; немолодая женщина-гример поправляла на нем светлый гладкий парик, имитирующий – без особого успеха – прическу Шаттенгланца. От геля прилизанные волосы Акселя потемнели, и цвет не совпадал.

– Да черт с ним, с цветом, это можно подкорректировать освещением! – Аксель не выдержал и направился к ним. – Он все равно не похож на меня, как ни старайся! Остается только сделать так, чтобы я был на свету, а он в тени, и все будет…

– Очевидно! – прорычал режиссер. – Это же должно выглядеть, like magic!

– Тогда понадобится настоящее чудо, чтобы он казался мной!

– Конечно, Аксу непременно нужно, чтобы он находился в центре внимания! – вполголоса пробурчал кто-то, и рядом хихикнули.

Аксель резко развернулся и окинул толпу актеров неверящим взглядом, полным упрека. Там засмеялись.

– Рост тот же, плечи можно еще надставить, но понимаете – скулы, – вздохнула гример. – Такая прическа как раз зрительно делает лицо шире, но этого недостаточно. Лепить что-то, чтобы сделать скулы еще шире… и подбородок, – Она оглянулась на Акселя. – Так красиво не получится.

– А если я встану в профиль? – предложил Аксель. – Чтобы в главный момент нас видели с разных точек зрения?

Через несколько минут все, кто находился на сцене и поблизости, ринулись в зал посмотреть, что получится. Аксель бросил реплику в глубине сцены и, взметнув широкий плащ, исчез в люке во вспышке света, а его место тут же занял Хайнц. Пока голос Акселя в записи звучал в зрительном зале, сам актер со всей возможной скоростью промчался сквозь трюм, чтобы внезапно возникнуть на авансцене. Метнувшийся луч света обратил на него внимание сидящих в зале, и тут же его окружила синеватая полутьма, только скромно мерцали мелко искрящаяся, как мокрый асфальт, ткань плаща и прилизанные волосы, а четкий профиль с прямым носом и тяжелой челюстью был ясно прорисован на фоне сияния, заливавшего глубину сцены, золотой фон задника и словно бы светящуюся фигуру в центре – бледное лицо, огромные темные глаза и насколько возможно подчеркнутые стараниями гримеров скулы.

– It’s perfect! – признал режиссер.

Хайнц подошел к Акселю, тот, вздернув бровь, окинул его суровым критическим взглядом, рассмеялся и стиснул юношу в объятьях перед камерой местного фоторепортера, готовившего рекламную статью.

– И сколько времени ушло на подготовку этого эпизода в две с половиной минуты? – поинтересовался тот.

– Недели две на все вместе? – Аксель обернулся к двойнику, и тот согласно кивнул. – Но это ответственный эпизод, конец первого акта. Дальше, впрочем, будет еще круче…

– А вы не боитесь быть слишком похожим на самого Акса Эдлигера? – спросил журналист у Хайнца.

– Боюсь? – приподнял тот густые, нарисованные «под Акселя» брови.

– Ну, звездам, как известно, угрожают завистники, недоброжелатели, сумасшедшие всякие, в конце концов… – весело напомнил репортер. – Вдруг вас перепутают?

– Сочту за честь возможность принять удар на себя! – улыбнулся Хайнц.

Аксель крепче сжал его плечи и заверил:

– У меня врагов нет.

– Повторим еще раз! – распорядился режиссер.

Артисты, пианист и осветители жалобно взвыли, но покорно направились на свои места. Два Шаттенгланца устало прошествовали вглубь сцены. Юноша подтягивал на ходу сползший плащ, Аксель же шел не глядя под ноги, сдвинув брови и задумчиво потирая покрытый густым слоем пудры подбородок.

***

Дитрих неловко отступил назад и уперся спиной в стену, едва не сбив плечом висевший на ней крест. Несостоявшийся убийца лежал на его тюфяке, неподвижный, странно заломив руку с ножом. Громкий треск ломающихся костей и стук падающего тела перебудили остальных постояльцев, спавших в той же зале. Со всех сторон на Дитриха смотрели испуганные, недоумевающие, растерянные со сна глаза.

– Он пытался убить меня, – хриплым голосом объяснил Дитрих, убирая с покрытого испариной лица светлые волосы.

Спина болела – впрочем, ничего другого и ожидать было нельзя, такие резкие развороты никогда не оставались для него безнаказанными. Поэтому Дитрих продолжал стоять у стены, пока двое других странников с постоялого двора перевернули мертвое тело и явили присутствующим изможденное, заросшее неопрятной бородой лицо и худую одежку нападавшего. Нож его, однако, был ухожен более, нежели он сам.

– Вор! – понимающе заметил кто-то. – Пролез как-то, пока все спали.

– Мелкий мужичонка, такой в любую щель проберется, что кошка, – согласился другой.

И оба скосили глаза на ларец, край которого торчал из-под трупа. Ларец стоял рядом с тюфяком, и, лежа на животе, Дитрих прижимал его к себе.

– Польстился на рыцарево состояние, – заметил кто-то. – Решил, что-то ценное там, в ларце.

– Наверно… наверно, – бормотал Дитрих, сильно сомневаясь, что это был случайный грабитель, и с тоской думал, что и в людных местах – в родных-то краях! – теперь не придется снимать ночью доспехи. Впрочем, от подкравшегося тайком к спящему убийцы они вряд ли смогут защитить.

В этот раз Дитриха спасла мучившая его вот уже которую неделю бессонница. Скорчившись на худом ложе, он обреченно вслушивался в храп и сопение прочих постояльцев, сознавая, что надежды наконец-то выспаться, раз уж выпала возможность провести ночь под крышей, в тепле и сытости, оказались тщетными, и потому услышал легчайшие – чуть ли не тише мышиного бега – шаги. До последнего момента он надеялся, что это просто кто-то из постояльцев вернулся со двора и боится разбудить остальных, но,  когда убийца склонился над ним, и невидимое во тьме лезвие коснулось его бока, Дитрих был  готов к стремительному рывку в сторону. Отчаяние, страх, чувство безнадежности, боль, терзавшие его на нескончаемом пути из Палестины, выплеснулись в порыве бешеной ярости, и мгновенье спустя нападавший был мертв – только громко и сухо хрустнула шея. Лукаш всегда восторгался, какие сильные у Дитриха руки… Но теперь не спросить было, кто заплатил убийце и что именно поручил ему.

Привели заспанного хозяина. Поняв, в чем дело, тот побелел от страха и стал униженно просить прощения, ухитряясь при этом искренне возмущаться – до каких мол времен дожили, душегубы всякие просто так по ночам влезают, никогда прежде такого не бывало… Труп унесли и постель по требованию Дитриха заменили. Измученное тело требовало покоя, да и спину то и дело пронзала острая боль. Однако ясно было, что заснуть он теперь уже точно не сможет, а значит, оставалось только смотреть в пустоту, снова слушать храп и тихие разговоры о происшедшем и о том, какие тяжелые ныне времена, и час за часом ждать далекого рассвета.

 

***

Карл Йорген с ненавистью посмотрел на тупо глядевший экран зависшего компьютера и нажал перезагрузку. День не задался с утра, как, впрочем, и вчерашний, и позавчерашний. Если жизнь, как говорят, состоит из черных и белых полос, то сейчас он явно попал в полосу сплошного мрака. Но самым глубоким провалом в черноту были недовольно поджатые губы Леграна, когда он протянул Карлу свежий выпуск «Штедтише Цайтунг» со словами: «Я думал, что с этой стороны никаких проблем не будет…» А потом еще строптивая девица… Йорген потер саднившую щеку.

В переговорном устройстве раздался голос секретарши, произнесший с вопросительным оттенком и одновременно – с мечтательным придыханием:

– К вам герр Аксель Эдлигер?..

– Да, конечно, – раздраженно бросил ей Йорген и добавил про себя: – Не пустишь – этот все равно войдет…

Прорваться к нему без предварительной договоренности было непросто, почти немыслимо, но для Эдлигера с его бронебойным обаянием, конечно, не существовало закрытых дверей. И неуступчивых секретарш.

– Хелло! – Аксель вошел в кабинет.

Оглядевшись с удивлением, но так и не обнаружив сидячих мест, он подошел к столу и присел на его край, инстинктивно приняв изящную позу.

– Мне внезапно понадобилось зайти в церковь Шлосс-Йоханнеса. Оказывается, ты тут главный по части реставраций и архитектуры, так уж будь любезен, обеспечь меня такой бумагой, чтобы мне не мотаться по дурацким конторам за подписями и печатями. Меня и фрау Шефер.

– А зачем тебе вдруг понадобилась замковая церковь? – с кислой миной поинтересовался Карл.

– Собираюсь сочетаться браком, знаешь ли. Всю жизнь мечтал сделать это среди костей далеких предков.

– Врешь, ты еще с той не разошелся.

– Ладно, я провожу исследование… генеалогическое! – нашелся Аксель. – Я же всегда подозревал, что у меня имеются дворянские корни… Когда дело доходит до рекламы, пара-тройка крестоносцев в роду никогда не помешает.

– Тогда тебе нужно в архив ратхауса, не так ли? – заметил Йорген. – Что ты рассчитываешь найти в замковой церкви? Если, конечно, ты не претендуешь на родство с самими Тройнхаймами…

– Разве что самое отдаленное, – глядя на Карла большими честными глазами, ответил Аксель.

– А фрау Шефер – тоже твоя родственница?

– Она историк. Разбирается в генеалогии.

– Ах да, конечно. Историк, – с кривой улыбкой кивнул Карл. – Это я помню.

– Или искать надо не в замке, а в пещерах?.. – раздумчиво заметил Аксель, надежнее устраиваясь на краю стола.

– Что? – поднял глаза Йорген, уже набиравший текст на клавиатуре.

– Ты ничего не находил там, кроме серебра? – наклонившись к нему, тихо спросил Аксель.

Серо-голубые глаза Йоргена смотрели на него без всякого выражения.

– Не понимаю тебя, Аксо.

– Не понимаешь? И эту штуку, наверно, не помнишь? – Аксель достал из кармана медальон, покачал перед лицом Йоргена на грубой металлической цепочке, так что казалось, будто пчела взмахнула крылышками.

– А! – Йорген откинулся в кресле, неприятно улыбаясь. – Я помню ее. Как же! У нашего Атоса была собственная золотая пчела. Я был уверен, что она так и пропала в пыли и хламе в этом проклятом доме. А теперь твоя девка все время носит ее…

– И чем же моя игрушка так раздражает тебя? – Аксель залюбовался пчелой, качавшейся в его руке.

– Лучше бы ты уничтожил ее, – посоветовал Карл. – Если помнишь, она приносила несчастья. В лучшем случае – опасные фантазии.

– Она мне слишком  дорога, – Аксель убрал медальон в карман. – Кстати, очень советую всем, кого это касается, держаться подальше от дорогих моей душе воспоминаний. И от моей девушки тоже.

– Страшно подумать, что случится в противном случае! – ухмыльнулся Карл. – Я тебе тоже кое-что посоветую: сосредоточься на своих прямых обязанностях. У тебя, помнится, премьера на днях, а это дело ответственное, всякое на этих премьерах бывает… Особенно, когда делаешь опасные трюки.

– Это как будто работа техников. Мое-то дело – песни петь. Думаешь, если я сосредоточусь на пении, трюки станут менее опасными? – серьезно спросил Аксель.

– Возможно, – ответил Йорген. – Знаешь, как говорится: хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, присмотри за всем сам. Не отвлекайся на глупости.

– Кстати, сочувствую, – Аксель показал глазами на щеку Карла. – Чертовски неприятно.  По себе знаю: недавно напоролся щекой на сук. А тут, кажется, даже следы ногтей… Может быть заражение, знаешь ли.

– У меня дома стервозная кошка, – осклабился Карл и протянул Акселю листок бумаги, выдернутый из принтера. – Держи, потомок крестоносцев. И искренне тебе рекомендую: не становись поперек дороги Леграну. Да и мне тоже. И приструни свою чертову девку. До больших игр вы с ней не доросли.

– Благодарю, – Аксель с удовлетворением пробежал глазами бумагу. – И за советы тоже. Но, вообще-то, мы с Хайди предпочитаем сказки.

– Если сказки принимать слишком всерьез, тоже всякое бывает, – заметил Карл. – Не у каждой сказки счастливый конец.

– Ты прав, – Аксель на мгновенье опустил глаза. – И что-то мне подсказывает, что наша как раз из таких…

– Аксо, – Карл внезапно положил ладонь на его руку, опиравшуюся о стол. – Сосредоточься на своем шоу. И будь осторожен.

– Спасибо, – Аксель помахал листком. – Я всегда знал: мушкетеры остаются верны своей дружбе. Насколько могут себе позволить, верно? – И Аксель вышел из кабинета своей упругой танцующей походкой.

Карл повернулся к компьютеру и, тихо ругнувшись, снова потер щеку – щека болела и, кажется, распухала все больше.

***

Пршигода подошел к окну, скрестив руки на груди. Старую церковь на Санта-Веране снесли, без ее изящного силуэта на вершине высокая скала смотрелась непривычно – торчала, словно голая культя обрубленной руки. Небо было по-зимнему пасмурным. Пршигода выругался, вернулся за стол, достал из кармана карандаш и принялся царапать что-то на салфетке.

Мистраль допила кофе, подошла к стене и легко нашла потайной рычаг, спрятанный за наличником двери. Картина подалась назад вместе с куском стены, беззвучно провернулся огромный барабан позади заштукатуренной поверхности, и на ее место начало выдвигаться другое полотно. Мистраль знала, что этот механизм придумал и собрал Борнь, как и другие, размещенные по всему дому с учетом особенностей архитектуры. Здесь полно было тайных комнат, занятых его машинами. Смена картин на вилле, которую Мистраль называла «корректировкой погоды», уже превратилась у нее в любимый утренний ритуал. Посмотрев критически на пушистые снежные хлопья на очередном полотне, она покачала головой. При температуре выше нуля эти нежные кружева грозят превратиться в ливень. Мистраль снова потянула за рычаг, но барабан натужно заскрипел, словно не хотел показывать следующую картину.

В пустой проем наконец выглянул морской берег, разоренный бурей. Темный труп разбитого корабля привалился к скале. Деталей не видно было в сумерках, только плескались сизые волны, и за горизонт уползали тяжелые тучи. Буря лишь задела могучим крылом этот берег, но унесла сотни жизней. Мистраль не могла отвести глаз от черной стены шторма на горизонте, уже уходящей, и все же остающейся навечно, запечатленной на холсте... И при закрытом окне в затылок вдруг дохнул ледяной зимний ветер.

– Какого дьявола? – хрипло произнес Пршигода, вскочил из-за стола, в два больших шага оказался у стены и руками толкнул картину. Барабан со скрежетом провернулся, страшное полотно исчезло из глаз.

– Ее никто не должен видеть! – прорычал Пршигода. – Какого черта она вообще здесь висит? Где этот кривой ублюдок? Это опять его штучки?

– Ты боишься, что может произойти шторм, как на картине? – спросила Мистраль.

– Я бы не рисковал.

– Но ведь буря на ней уже ушла, – улыбнулась девушка.

– Она может вернуться, – бросил Пршигода, снова садясь за стол, и, помолчав, добавил: – Она хочет вернуться. Это было в Шотландии, не помню, как называлось то место... Кажется, в XVIII веке. Мы случайно оказались рядом с несколькими... моими слугами. Мы пытались спасти хоть кого-нибудь, но не сумели. Буря выпила их жизни и умчалась, насытившись. А я стоял и смотрел ей вслед. И чувствовал, что смерть стояла рядом со мной.

– Я понимаю, о чем ты, – задумчиво произнесла Мистраль. – Я ощутила нечто подобное, когда ты писал мой портрет.

– Возможно. И потом, когда я писал картину, смерть заглядывала мне через плечо и словно подсказывала. Это был мой первый пейзаж такого рода – ты понимаешь, о чем я – и единственный... настоящий. Мне следовало уничтожить эту картину от греха подальше, но я не смог, ведь она была одной из лучших моих работ. Я всегда держу ее в безопасном месте... укрытой. Нужно, чтобы Борнь убрал ее назад.

– Неужели ты думаешь... – начала Мистраль, но в этот момент в столовую вошли Шарло и Андрес в непродуваемой куртке и шерстяной шапочке. Испанец остановился на пороге, ожидая указаний, а бульдог принялся беспокойно крутиться у их ног.

Пршигода, видимо, потратил больше, чем мог себе позволить, но купил, кроме нового катера, небольшую яхту – как показалось Мистраль, только ради того, чтобы занять выздоровевшего Андреса и отвлечь от мыслей о Дженни.

– Как насчет зимней прогулки по морю? – улыбнулся Пршигода. – Андресито, увези нас куда-нибудь, чтобы я не видел эту чертову стройку!

Мужчины вышли из комнаты, а Мистраль задержалась у стола, собирая посуду. Приковылял Борнь с подносом. Мистраль жалела и боялась урода, не зная, как себя с ним держать.

– Миро сказал, чтобы вы убрали картину с кораблем, – передала она.

– Да, мадам, – тусклым голосом ответил Борнь. Теперь урод говорил с девушкой нормальным голосом, перестав хрипеть так, словно вот-вот помрет, однако, если он и испытывал благодарность за помощь, то ему хорошо удавалось это скрывать.

Мистраль подняла салфетку Пршигоды и увидела на ней небрежный набросок женского лица. Не в первый раз ей уже попадалось это лицо, с несколько резковатыми чертами и сосредоточенным, напряженным взглядом.

– Это она и есть? – спросила Мистраль. – Его покойная жена? Которая погибла во время пожара...

Борнь взглянул на нее исподлобья, и девушка поняла, что именно его, наверно, не стоило спрашивать об этом. Урод протянул костистую лапу, смял салфетку и бросил на поднос с грязной посудой. Мистраль почувствовала, что заливается краской.

– Это не она. Я не знал эту женщину, – неожиданно мягко произнес Борнь и добавил, помолчав: – Мадам лучше поспешить, ее ждут. И лучше одеться потеплее, на море сейчас свежо.

– Спасибо, – улыбнулась Мистраль и поспешно вышла из столовой, слыша требовательный лай Шарло.

Заказать книгу можно в издательстве "Геликон-плюс":

Геликон-плюс
320 с., твердый матовый переплет, авторские ч.-б. иллюстрации, стоимость: 250 р. (на сайте указана цена с комиссией в случае перевода через электронные системы).