ИЗ ГЕРМАНИИ В РОССИЮ ЗА ПРИЗРАКОМ ОПЕРЫ

Так получилось, что в декабре мне довелось посмотреть две свежайшие стейджевские постановки «Призрака Оперы» с перерывом в две недели, в Гамбурге и Москве, и разница во впечатлениях была колоссальной. Говорю как упертый германофил :)

В Гамбурге сейчас имеет место быть уже второе издание пьесы для этого города, в прямом смысле, так как мюзикл претерпел некоторые сокращения, как в сюжете, так и в оформлении (например, выкинутые чуть ли не полчаса действия и урезанный вдвое оркестр). Первая немецкая постановка Призрака Оперы состоялась в Германии в самом начале его зарубежной эпопеи, в далеком 1990 году, но многие поклонники жанра до сих пор вспоминают ее, как и блестящих оперных исполнителей – Питера Хофманна и Анну-Марию Кауфманн. Тем большим разочарованием для многих и многих стала нынешняя версия, открывшаяся в конце прошлого года.

Узнав прошлой зимой, что Призрак возвращается в Гамбург и не куда-нибудь, а в знаменитую Нойе Флору, театр значительный в мире немецкоязычного мюзикла, я в течение полугода держала руку на пульсе в ожидании объявления каста. Нойе Флора фигурирует в одной из моих собственных книг, как же было упустить такой серьезный повод посетить этот театр? Я перебирала в уме разные варианты – это мог быть любимый мной Борхерт, это мог быть Христиан Александр Мюллер, уже проявивший себя в этой роли не в одной постановке, это мог быть и Иван Ожогин, чей голос, на мой взгляд, более соответствует Призраку Оперы, нежели Кролоку, или Ян Амманн, которого я уже много лет мечтаю увидеть на сцене в каком-нибудь спектакле. Иногда я говорила себе, что тут думать? Немецкие постановки меня еще никогда не разочаровывали, я хочу посетить этот театр, и это наверняка будет кто-то из вышеперечисленных. Утечка информации за полтора месяца до объявления каста, которая не оставляла места надеждам, вызвала тупое недоумение. На роль Призрака был выбран Матиас Эденборн, актер, на мой взгляд, абсолютно неподходящий, на роль Кристины – Валери Линк, которая уже не сумела произвести на меня впечатление в роли «Я» в штуттгартской «Ребекке». Но поскольку в конце ноября я должна была ехать в Бремен, а в Бремен я могла попасть только через Гамбург, не сходить на Призрака было бы просто неприличным.

Бессовестно дорогой (обычное дело для Стейджа) билет во второй ряд привел меня в не слишком привлекательный квартал за пределами городского центра, и оказалось, что Нойе Флора, изящно выходящая высокой лестницей на угол улиц, сбоку плавно переходит в супермаркет не самой крупной сети. Театр и супермаркет в моем понимании – вещи настолько далекие одна от другой, что совмещать их в одном массиве застройки как-то… неэстетично.

На стенде мерчандайзинга продавалась прилично сделанная музыкальная шкатулка с обезьянкой, но цену я и спрашивать не стала, успев увидеть, что обычная шариковая ручка с логотипом стоит у них тридцать (!) евро. (В Вене мне как-то логотипную ручку в театре подарили!)

И шоу, мягко говоря, всех этих денег не стоило. Впечатление вообще было странным. С одной стороны, было просто приятно сидеть в центре второго ряда, вблизи всех этих родных и хорошо знакомых деталек костюма, декораций, со вкусом наблюдая за всеми идеально отлаженными техническими моментами – аккуратно, хоть, на мой взгляд, и слишком неторопливо двигающаяся люстра; дым, как всегда в западных театрах, плавно и четко уходящий в оркестровую яму. Только в зеркале Кристин, если сидеть по центру, отражается дирижер и он в этой сцене, откровенно говоря, третий лишний  :) В самом начале шоу я напомнила себе, что впервые смотрю Призрака в такой близи и приготовилась получать удовольствие… Чтобы к концу первого акта осознать, что я хочу спать, и дело было вовсе не в проведенной в пути ночи. Весь второй акт я спрашивала себя, неужели я настолько устала от этого мюзикла за все эти десять лет? А в финале поняла, что больше слежу за Кристиной и Раулем, чем за Призраком, и мне все стало окончательно ясно. Может быть, постановка вообще была куцая, может быть, там и были сокращения — ничего такого мне не бросилось в глаза, впрочем, я и не высматривала каких-либо несоответствующих деталей. Может быть, все вместе незаметно воздействует на сознание, через неприметные детали, убивая общее впечатление. В конце концов, неподходящий актер, пусть даже на главной роли, обычно еще не означает приговор всему спектаклю. Или, в данном случае, все шоу настолько зависит от центральной фигуры? На самом деле, я слышала, что многим Эденборн нравится, и зал, видимо, был доволен, стоячая овация имела место быть и мне пришлось нехотя подняться, чтобы не зиять пустотой среди стоящих счастливых зрителей по самому центру… Но мне вспоминался рассказ знакомомй о японском Фантоме — было такое впечатление, что артист тупо выполняет указания режиссера, следуя раз и навсегда заданному рисунку роли и совершенно не понимая смысла каждого жеста.

Так что я полюбовалась на катающуюся над головой люстру, получила свою гарантированную порцию адреналина в эпизоде, который на меня действует куда сильнее — могучий взлет Фантома на «Ангеле» (я всегда спрашиваю себя, что должен чувствовать человек, вынужденный стоять, выпрямившись в полный рост, когда эту штуку быстро несет вверх на тонюсеньких тросиках, если на нее снизу-то смотреть страшно?), рассмотрела с близкого расстояния детали костюмов, поморщилась на идиотский ирокез на голове Призрака — почему этот пушок обязательно должен стоять дыбом? – и ушла из Нойе Флоры, пожав плечами, без особых эмоций, без особого послевкусия, только с чувством легкой растерянности.

Иное впечатление произвела на меня совсем свежая московская версия.

Мерчандайзингом я обычно не увлекаюсь, программку с немецкими же фотографиями и непременным набором ошибок после того, как у меня уже была программка прямо оттуда, покупать не имело смысла, но мне понравилась идея веера в японском стиле, с деревянными ребрами, да еще в бархатном чехле. Веером я пользуюсь, так что сувенир был не бесполезный и вполне изящный. А вот платить 500 р. за возможность сфотографироваться на фоне стенки с обоями в виде масок, это только у нас могли придумать.

Не знаю, в чем принципиальная разница, но после Гамбурга российская версия смотрелась празднично, воодушевленно и вообще очень… правильно. Все актеры были на своих местах, все, как надо. Хотя по части дыма, затягивающего первые ряды, нам у них еще учиться и учиться…

Текст, как обычно у нас, изобиловал красотами, особенно в дуэте Кристин и Рауля: Я здесь, чтобы печали тебя не удручали. И когда, спрашивается, наши переводчики поймут, что песенную строку надо заканчивать точкой, потому что за ней будет пауза, которую в стихотворении можно опустить, но в песне никуда не денешь? Дерзкий мальчишка рад купаться… пауза! И пока дойдет до пояснения в свете твоей славы, успеваешь погрузиться в совершенно ненужные ассоциации с только что озвученной историей красного шарфа — Рауль до сих пор регулярно вылавливает чьи-то вещи из воды?

Прошло уже порядочно времени, пока я добралась до отчета, и постановки немного путаются в голове, но, кажется, как раз в Москве балерины во время балета пугались тени Призрака на заднике (что логично), тогда как в Гамбурге они ее просто тупо не видели.

И совсем иначе в сравнении с прошлыми виденными версиями заиграли образы обоих директоров. Видимо, дело в том, что роли эти чисто комические, а шутки лучше всего воспринимаются все-таки на родном языке, поданные с учетом местного менталитета. Директора практически всегда бывают удачными, эти роли просто такой праздник, который трудно испортить, но в российской подаче они казались мне особенно смешными да и симпатичными.

Мелкий момент, который меня не порадовал – это обманутый муж в «Il muto». Вот тут немцы имели явное преимущество. В своей речи этот персонаж обычно тянет последнюю —низкую — ноту так долго, как это только возможно, пока публика не начинает смеяться, это привычный уже смешной момент. Московский же «муж» (он же Буке) даже не старался тянуть долго. Или у наших исполнителей соревноваться в долготе ноты не принято? — так же разочаровал меня в свое время (трижды!) Профессор в "Балу вампиров".

Сюрпризом оба раза (так как до сих я не смотрела этот спектакль из первых рядов) было то, как обжигают лицо столбы пламени в сцене на кладбище.
И опять особое впечатление произвел «Ангел». Видно было, c каким отчаянным напряжением Ожогин вцеплялся в руки Ангела, еще прежде чем выпрямиться на площадке в полный рост и взмыть ввысь. И в который раз вспомнилась любимая мной фраза любимого мной Уве Крёгера:«Мюзикл — жанр брутальный, но честный».

От Ожогина я в какой-то мере ждала несколько иной интерпретации, так как меня предупредили, что его Фантом сильно помешанный, однако на том спектакле он производил впечатление человека вполне адекватного. Но в общем как Фантом он мне понравился, а визуально и вокально это было и вовсе стопроцентное попадание в мое видение, что для меня принципиально важно. Со своим гигантским ростом и мощным эффектом «присутствия на сцене» Ожогин производит как раз нужное впечатление, а его сильный, легкий тенор вполне соответствует в моем понимании Ангелу музыки. Грим был в меру жизнерадостный (немцы со своей национальной приверженностью ярким цветам, традиционно перегибают в этом палку) и ирокеза, к счастью не было.

Смешно, правда, становится, когда дублеры Кристин и Фантома под первые строки заглавного дуэта бегут на первом плане по сцене, дублер Фантома ростом не выше Кристин, а потом из лодки выступает Ожогин со своими, кажется, метр девяносто три, и невольно приходит в голову: «Однако за время пути…» :)

К концу спектакля было правильное ощущение воодушевления, но должна сказать, мне его несколько сбила московская публика. Я привыкла, что в немецкоязычных театрах зрители активно выражают артистам свое одобрение, много смеются, громко ахают, бурно приветствуют актеров на поклонах и как правило встают, когда выходит любимый актер. То же самое бывает и на мюзиклах в питерской Музкомедии, в лучших традициях Вены, с которых для нас, собственно, все и началось… Тот же прием, который был в МДМ, я бы сочла холодным, однако судя по заполненности зала, мюзикл имел успех. Как-то было даже обидно за артистов. Я уже обрадовалась, когда пара человек поднялись с мест в одном из первых рядов, однако оказалось, что они просто собирались уходить — прямо во время поклонов! Следующим сюрпризом была дикая давка в гардеробе, где теоретически в первую очередь выдавали вещи людям с биноклями, но не было никакой организации, все ломились одновременно, и пальто обладателям биноклей буквально бросали через головы в толпу.

В общем и целом, по моим впечатлениям, после долгой немецкой традиции первоклассных и даже легендарных Призраков наша новорожденная версия даст нынешней гамбургской сто очков вперед, и я буду только рада, если прогон продлится достаточно долго, чтобы у меня была возможность посетить ее еще раз, тогда как в Нойе Флоре… лучше бы они продолжали Тарзана. Хороший мюзикл, и летающие над зрителями «гориллы» действуют на нервы куда сильнее сонной люстры…

ВИЗИТ СТАРОЙ ДАМЫ НА ТУНЕРЗЕЕ

Июль-август в немецкоязычном пространстве — время, когда закрывается большинство крупных театров, и постановщики мюзиклов, а следом за ними и ценители, перебазируются в провинцию, часто — на открытые сцены в живописных местечках, в руинах старинных крепостей, на горных озерах…

Летняя природа обеспечивает представление нерукотворными декорациями, сообщая действу особую атмосферу, однако есть у этой благодати и своя оборотная сторона: унылые ряды закутанных в прозрачные плащи зрителей, мокнущих под дождем, ежащихся при порывах шквалистого ветра или плавящихся под нестерпимо палящим солнцем, щурясь против света на сцену. Отменяют представления редко, в случае отмены назначают дополнительные, возвращать деньги за билеты не принято…

Мое тройное посещение нового мюзикла «Визит старой дамы» по классической пьесе Фридриха Дюрренматта на Тунерзее в Швейцарии протекало в поистине экстремальных обстоятельствах, и однако великолепная, полная нарастающего напряжения постановка Христиана Штруппека на озерной сцене определенно стоила долгого путешествия на родину Вильгельма Телля (15 часов в одну сторону через Хельсинки, так как рейсы оттуда существенно дешевле, чем из Питера).

Мне еще повезло. Представление накануне моего приезда было отменено, и в мой первый день в Туне прогноз обещал непролазный дождь, однако днем лишь слегка накрапывало, к вечеру же вовсе посветлело и выглянуло солнце.

Несмотря на это, а озере дул пронизывающий ледяной ветер, меня трясло так, что соседи косились с жалостью (и теплее кутались в куртки и пледы), и я с ужасом думала, что мне тут еще два спектакля сидеть… Замерзли насмерть все, кто там был, и в куртках, и в пледах (подозреваю, что пледы продавали тут же при входе, потому что много было одинаковых, но я не видела, где). Аплодировали горячо и воодушевленно, так как это был хоть какой-то повод подвигаться. И однако, действо захватывало невероятно, в какие-то моменты заставляя абстрагироваться от дискомфорта, и в целом эффект был что называется контрастный — сродни тому, что испытывает самец богомола, которого самка пожирает по время секса…  

На следующее утро все, кто были на озере вечером, оделись насколько было возможно тепло, и, конечно же, нас ждало бешеное солнце, чей эффект еще усиливала водная гладь, ни ветерка и раскаленные сиденья.

Вечером условия были идеальные – тихо, ясно, прохладно, но не до дрожи, вот только мы нас уже так обожгло солнцем, что страшно было в зеркало смотреть…

Смысл утренних представлений мне остался непонятен, так как за отсутствием темноты нельзя использовать игру освещения, которое в любой пьесе играет значительную роль, не говоря уже о бьющем в глаза солнце. Соответственно, и стоят эти представления вдвое дешевле, и зал незаполнен, а как должно быть тяжело актерам, у которых уходит на работу целый день, да еще начинается с раннего утра после вчерашнего вечера на сцене!

Зато зритель-фанат, которому выдалась возможность упаковать в два дня три спектакля, медленно поджариваясь заживо, наслаждался бравурными мелодиями и бушующими страстями и радостно предвкушал вечерний спектакль.  

В немецкоязычном пространстве пьеса Дюрренматта входит в школьную программу, каждый ее хорошо знает, и потому особенно примечательно, что публика с распростертыми об’ятьями и стоячими овациями встретила мюзикл, в котором знакомой гротескной и страшной истории сообщили несколько иное звучание, бОльший драматизм, бОльший эмоциональный накал и жестокость, добавив новые сатирические мотивы.

Для тех, кто не в курсе: 

Маленький городок Гюллен, несмотря на неплохой потенциал – руды-фабрики-заводы – находится в состоянии безысходной нищеты, и единственная его надежда на возрождение – приезд миллиардерши Клэр Заханассьян, когда-то выросшей в этом городе. Население очень надеется на сентиментальный порыв богатой дамы и на то, что ее бывший возлюбленный Альфред Илль, местный владелец лавки, настроит ее на нужный лад. 

Клэр обещает городу фантастическую сумму денег, но только в обмен на труп Илля.

Когда-то Илль сделал ей ребенка и отказался его признать, Клэр подала на него в суд, но он предоставил подложных свидетелей, которые показали, будто тоже спали с ней, город осудил девушку и выставил прочь, Клэр потеряла ребенка и стала проституткой. Чередой удачных браков сколотив гигантское состояние, она возвращается в родной город, чтобы отомстить.

Город выступает в защиту Илля и отвергает ее абсурдное требование, однако в горожанах подспудно зреет надежда, что раз деньги обещаны, все как-нибудь устроится, и город свое получит. Они начинают покупать в кредит дорогие вещи, и чем выше растут долги, тем прочнее весь город утверждается в готовности совершить убийство. Илль мечется в страхе и отчаянии, ища защиты у властей, пытаясь бежать, но в результате именно страх позволяет ему трезво оценить собственные поступки и из подлеца превратиться в достойного человека. Попутно выясняется, что именно Клэр скупила все предприятия города, намеренно разорив его, чтобы подвести к этой черте, за которой ни у кого из персонажей уже нет иного пути. Приговор Иллю выносят общим голосованием и убивают – всем миром, чтобы получить вожделенный чек.

В программке спектакля город Тун, подобно Гюллену в пьесе, гордо назвали «городом с культурой, где раз переночевал Гёте и Брамс написал сонату для скрипки и разные песни», намекая тем самым, что Тун идеально подходит как естественная декорация для пьесы.

Музыка на мой – положа руку на сердце – невзыскательный вкус вряд ли отличалась большой оригинальностью, но и скучать не позволяла, бравурная, страстная и привязчивая – обрывки мелодий до сих пор, по прошествии пары недель, вертятся в голове.

Режиссура и хореография были великолепны, в очередной раз признаюсь в любви Гергену и Штруппеку, и остается только радоваться, что Уве Крёгер в последнее время плотно держится этих режиссеров, и что создатель сего действа ныне служит интендантом ФауБдубльВ – Об’единения Венских Театров. Думаю, нас ждет еще много интересных постановок.

Все сооружение, включая зрительские ряды, располагалось на воде. С суши металлическая конструкция имела вид далеко не эстетичный, напоминая гигантский спрессованный клубок металлических трубок или сложенный кусок проволочной изгороди. Со стороны озера крутым амфитеатром поднимались к «ложам» (закутку под навесом) простенькие пластиковые стульчики. Оркестровая яма была полутоплена под сцену и накрыта сверху стеклом на случай дождя, поэтому первые ряды находились почти у самой сцены (как я это люблю!). Все подсобные помещения, видимо, располагались под сценой, чуть ли не под водой, большинство входов туда были хорошо спрятаны, и появления артистов из ниоткуда временами завораживали.

Декорации состояли из железных конструкций, изображающих примитивные силуэты домов (в начале пьесы покосившихся и серых, отмечая упадок Гюллена, к концу – прямых, горящих кроваво-красным на фоне черного неба), черного паруса яхты Клэр с логотипом «Z» а ля Зорро, скамейки в уголке, да пары столов и ящиков, которые выносили по мере необходимости. На заднем плане поднималась огромным треугольным крылом часть сцены, на которую выходили юные Клэри и Альфред в воспоминаниях героев на фоне шикарного заката. Задником служила ровная гладь Тунерзее, гордые вершины Альп, вечерняя заря и крупно-звездное ночное небо.

Вся задняя часть сцены была покрыта водой по щиколотку, в отдалении она сливалась с озером – наверно, там был какой-нибудь бортик, с первого ряда не видно, и обряженный в резиновые сапоги каст (включая девушек в воздушных бальных платьях) увлеченно бегал там, топал, поднимая брызги. На самом деле, все это было очень уместно, и вода играла не последнюю роль в создании атмосферы.

Главное изменение в сюжете относительно источника касается образа Клэр. В оригинальной пьесе Клэр вряд ли может вызывать симпатию со своими протезами, бесконечными мужьями, нарочитой жестокостью. Здесь же гротескные черты убрали – мужей, слепцов-кастратов, фарсовый судебный процесс в гостинице – все всё помнят, всем всё и так понятно.

Клэр – великолепная Пия Даус – является в город не на поезде, а на яхте под черным парусом и медленно спускается на берег: высокая, худая, затянутая в элегантный черный брючный костюм, с пышной шапкой седых кудрей, тяжело опираясь на трость. В двух мощных номерах «Gerechtigkeit» (Справедливость) и  «Die Welt gehört mir» (Мир принадлежит мне) она рассказывает свою историю. Вина Альфреда здесь еще глубже: после суда Клэр спорила с ним в неком амбаре, он толкнул ее, так толкнул, что решил, будто она умерла, и тихо смылся от греха подальше. Клэр осталась жива, но потеряла ребенка – непосредственно по его вине. Самая жестокая сцена спектакля показывает нам, как девушка в платьице с окровавленным подолом, шатаясь, уходит из родного города и становится шлюхой. Зрителю ясен бешеный накал владеющих Клэр чувств – страдания, обиды, ненависти, любви, и она вызывает равную симпатию с Иллем. Ей достаточно было сказать одно слово, чтобы все закончилось хорошо, но в каждом ее жесте столько боли, что вся невозможность прощения для нее совершенно очевидна. 

Глубже, объемнее сделали других персонажей, чьи образы в оригинальной пьесе были лишь схематично набросаны. Матильда, жена Илля, здесь безумно любит своего мужа, в страстном соло «Ich schütze dich» (Я буду тебя защищать), она клянется стоять рядом с ним до конца: «Ты причина того, что я дышу». В отличие от источника Матильда не предает Альфреда до самого финала (не покупает себе ценную шубку ;) ), он сам отвергает ее любовь, раскрыв ей правду: он всегда любил только Клэр, а женился – на Матильдиной лавке. И на общественном собрании, Матильда голосует против Илля последней, нехотя, все еще сомневаясь, в отличие от милых деток, готовых убить родного отца ради будущего благополучия (самый страшный и циничный, на мой взгляд, момент в постановке). 

Таким же образом усилили линию и образ полицмейстера (Норберт Ламла) – здесь он друг Илля с детства, и когда Альфред прибегает к нему за защитой («Это же все не всерьез, и знаешь, почему? Да потому что сумма в два миллиарда – дико завышена! Ну хотела бы тебя убить – обратилась бы к профи. За тебя – тыщи две-три, но два миллиарда – это же смешно просто!»), они исполняют проникновенный дуэт – настоящий гимн дружбе «Freunde fürs Leben» (Друзья на всю жизнь). В конце пьесы, принеся дорогому другу пистолет с заботливой рекомендацией «В рот надежнее», полицмейстер снова напомнил Альфреду об их дружбе, но не смог завершить строку: «… и до смерти».

Остальные персонажи – учитель, бургомистр, священник – получили имена, тоже став понятнее и ближе, и нам, и загнанному в угол Иллю. Естественно учителю досталось отдельное соло – роль последнего в городе честного человека (кстати, здесь он не произносит на собрание свою ханжескую речь и голосует одним из последних) досталась Итану Фриману, фигуре в немецкоязычном мюзикле, пожалуй, не менее весомой, чем Уве и Пия. 

Таким образом, здесь ситуация более драматична: здесь нам предлагают встать на место не только центральных персонажей, но и каждого жителя Гюллена и ощутить, что речь идет не о жизни одного из жителей твоего города, а о жизни твоего близкого друга, мужа, отца… И совсем иначе воспринимается ужас Илля, когда он, услышав звук нового колокола в церкви (Священник: «Прекрасный тон, правда? Такой… позитивный!»), восклицает: «И ты, Йоханнес! И ТЫ!». И священник, изменившись в лице, кричит Иллю бежать и избавить город от искушения.

Первым хитом пьесы – номер, рассчитанный на шоустоппер, была общая песня «Ungeheurlich» (Чудовищно) — возмущенный протест города в ответ на предложение Клэр, в хореографии номера использовалась водная поверхность сцены, и получился мощный, ритмичный танец среди летящих брызг в сочетании с жестким, сухим звучанием немецкого текста.

Конечно, много и было сатирических и просто смешных эпизодов: милитаристкое оформление охоты на черную пантеру, псевдо-христианское шоу для журналистов, фигура мясника, присланного присмотреть, чтобы Илль не вздумал выступить перед прессой – настоящий монстр Франкенштайна. Но если на первых двух шоу публика настроена была посмеяться, то на третьем в зале стояла тишина – настолько восприятие публики попало в тон с переживаниями Клэр и Альфреда, что было не до смеха.

Не скажу, что Уве Крёгер в роли Альфреда Илля как-то особо поразил меня или что я увидела в его исполнении нечто для себя новое. Видела я перед собой то Максима де Уинтера, то Георга фон Траппа. И видела я именно то, что и ожидала увидеть, просто, как я знала с самого начала, как услышала, что он будет играть в этом мюзикле, его гиперэмоциональная манера игры идеально подходит к образу Илля. И сыграно было соответственно. Плюс присутствие на сцене Пии, а между этими двумя неизменно возникает такая энергетика, что хватило бы на электричество во всем Туне на вечер…

Здесь было все: ностальгические воспоминания юности, растущий страх, надлом, готовность унижаться и умолять о пощаде, пробудившееся заново чувство и наконец – не тупое безразличие обреченного, смирившегося со своей судьбой, а холодная гордость человека, который прошел все круги ада и по-новому видит мир. Здесь не прозвучали мои любимые слова Илля в пьесе: «Для меня это будет правосудием, чем это будет для вас, не знаю» (их заменили на целую песню), однако, когда полицмейстер взвыл: «Я несколько ночей не спал, прежде чем сделать это предложение!», Илль холодно спрашивает с каменным лицом: «Какое предложение?» — ясно, что помогать своим палачам он не намерен. И проводив старого «друга» эхом их дуэта: «(друзья)… до смерти!», держа в руке пистолет, он исполняет свое единственное (и необыкновенно драматичное) соло: «Ich hab die Angst besiegt» (Я победил страх) и тихо кладет пистолет на пол.

И особенно страшно видеть, как, гордо войдя на собрание и твердо приняв приговор общественности, перед лицом смерти Илль внезапно ломается, и дрожащим тихим голосом жалобно лепечет: «Прямо сейчас? Я думал, это произойдет дома…»

Но в финале есть и некий светлый момент. Когда тело Илля со стуком падает за сомкнутыми рядами горожан, Клэр вздрагивает, оглядывается и видит на горе – в мире воспоминаний, — как к их молодым образам прибегает девочка – их нерожденная дочь. Словно, пройдя через страдание, ненависть и любовь, там, в ином пространстве, они теперь всегда будут вместе.

Но Клэр пока еще здесь. Над телом Илля она протягивает бургомистру чек и называет весь город убийцами. Черный парус исчезает в озере, бургомистр выходит на авансцену и поднимает в руке чек, а все население Гюллена жадно тянет к нему руки.

А потом над гаснущими прожекторами, на потолке театра, где сценой служит вода, а декорациями горы, становятся ясно видны звезды, яркие и близкие…

С февраля 2014 года мюзикл «Визит старой дамы» будет идти с тем же звездным составом (во всяком случае, что касается Уве Крёгера и Пии Даус) в венском «Ронахере». Будет очень любопытно посмотреть это действо в большом театре, вот только сложно предугадать, когда будет выступать Уве, так как в начале следующего года ему придется играть одновременно в трех спектаклях. 

TIME OF THEIR LIVES

Середина января. Берлин. Дово льно морозно, но не слишком, нормальная зимняя погода. Унтер ден Линден и все близлежащие улицы в раскопках, куда ни посмотришь – строительные краны, гулять радости мало. В пять часов уже кромешная темень, не нарадуюсь, что Питер живет по летнему времени. 

Знаменитый Фридрихштадтпаласт – днем это тускло-серый безликий ящик – оживает, когда спускается вечер, и сияет яркими афишами и ядовито розовой световой окантовкой окон. Афиш сегодняшнего концерта нет ни на здании, ни поблизости – это Гастшпиль, гостевой концерт, втиснутый вне постоянного репертуара, в выходной день дворца. Однако, зал полон, и настрой публики исключительный: выступает звездный дуэт немецкоязычного мюзиклового театра, Пия Даус и Уве Крёгер, артисты, которых в Берлине хорошо знают и любят. И которые хорошо знают и любят Берлин – они много здесь выступали, а Крёгер  здесь учился в далекие 80-е годы, разумеется, тогда еще на западной стороне. С тех пор прошло 25 лет, с начала двух блестящих карьер – хороший повод для совместного «юбилейного» тура по Австрии и Германии. Этот тур начался накануне в Колоссеум-театре Эссена (где десять лет назад оба блистали в первой немецкой постановке Элизабет) и завершится в мае в Вене, где двадцать лет назад та же Элизабет сделала обоих звездами.

Под звуки увертюры-попурри из песен из наиболее популярных мюзиклов Ллойд-Веббера – Суперзвезды, Кошек, Старлайта, Эвиты, Призрака, Сансета – мне пришло в голову, а ведь правда, каждый из этих мюзиклов имеет отношение к кому-то из выступающих, если не к обоим сразу. Так же как и многие другие популярные во всем мире мюзиклы – те же Отверженные или Мисс Сайгон, или, например, … и оркестр Хервига Кратцера, постоянно сопровождающий обоих исполнителей на концертах, заиграл таинственное, щекочущее нервы начало Willkommen, Bienvenu, Welcome с ощущением, что кто-то приближается такой мягкой, неторопливой, крадущейся походкой… но на сцене было пусто, и торопливо завертевшись, мы обнаружили нашего неизменного МС в центральном проходе. После его приветствия и многообещающих заверений: «Hier bei uns ist das Leben wunderschööööön!» вышла Пия с «Кабаре», после чего последовала обкатанная ими много лет назад на концертах «Nobody’s Side», а затем – долгий марафон, череда сольных номеров. Артисты явно получали массу удовольствия, и это место, и эти песни явно означали для них множество теплых и ностальгических воспоминаний – яркое и прекрасное прошлое. И у порядочной части публики, надо думать.

Отверженные. Мюзикл, который значит особенно много для обоих. «Штерн». Уве, идеально прямой, в полном осознании того, что на нем должен быть мундир, обращается к звездам – собратьям по службе – с мечтательной и печальной улыбкой, и звезды отражаются у него в глазах (вспомнить Кроу и прослезиться). Пия поет соло Фантины – она была Фантиной, когда познакомилась в Амстердаме с Крёгером-Анжольрасом, когда были они совсем молодыми, неопытными актерами, на которых не задерживались камеры бутлегеров ;). Именно «Отверженные» положили начало этому дуэту, который впоследствии открыл первую страницу истории национального немецкоязычного мюзикла.

Три мушкетера. Молитва Ришельё и соло Миледи «Я вернулась». Здесь в Берлине они встретились в своем единственном совместном спектакле помимо «Элизабет».

Totale Finsternis. Каждый раз, когда я это наблюдаю, мне приходит в голову, что из Уве получился бы замечательный (и уж точно очень неординарный) Кролок, если бы не полное внешнее несовпадение с персонажем. Пия, в начале концерта равнодушно отвергавшая активные ухажвания и признания в любви со стороны партнера, после вампирского поцелуя дивно разыграла внезапное потрясение, страх, осознание, в какую бездну ее тянет, и молча убежала со сцены. Проводив ее долгим вожделеющим взглядом Уве – очень уместно - принялся читать классическую лекцию ван Хельсинга – Nosferatu. В пару к «Дракуле» Пия исполниля заглавное соло из «Ребекки» (о том, кто, собственно, создал образ Максима, неловко промолчали).

Завершился первый акт первой фрагментом Музыки ночи и Призраком Оперы – кажется, ни разу еще не звучало Увино: «Sing My Angel Sing!» настолько прочувствованно и мощно.

Бульвар Сансет – блестящие Джо Гиллис и Норма, хотя они исполняли эти роли в разных театрах.

All that Jazz – в «Чикаго» Пия выступала на Бродвее. В пару ей Крёгер исполнил единственный немюзикловый и единственный новый для слушателей номер концерта – Skyfall, прибавив его к своей коллекции песен джеймсбондовской франшизы.

Хайлайтом концерта стал непривычный для немецкой публики «Эдельвайсс», который они исполнили дуэтом, причем, если Уве уже года два из кожаных альпийских шорт можно сказать не вылезает, то Пия, к всеобщему удивлению, тоже явилась в дирндле – национальном тирольском женском костюме. Уве в который раз уже рассказал историю о том, как он попал в этот мюзикл – как знать не знал, что это такое, и впервые услышал «Эдельвайсс» в азиатском караоке-баре, и как неоправданно плохо знакомо немецкоязычное население с этим сюжетом. Но не упустил и случая проехаться по американцам, отметив, что в фильме семейство фон Трапп жизнерадостно переходит пешком через горы из Зальцбурга… в Швейцарию! :) А ведь верно, раньше и в голову не приходило… Интересно, сколько они туда шли? :) Рассказал Уве и о том, как мэр Нью-Йорка встречал австрийскую делегацию «Эдельвайссом», в полной уверенности, что это австрийский национальный гимн.  

Песня исполнялась и соло, и дуэтом, и на немецком, и на английском, но несмотря на чудные аутентичные костюмы, концовка получилась смазанной и не было того потрясающего впечатления, как от исполнения этого же номера летом в Фюссене, когда Уве пел один и гораздо более проникновенно.

Завершился концерт блоком из Элизабет – самый дорогой для себя спектакль оставили на сладкое. Когда Уве спрашивают о любимой роли, он не задумываясь называет «дер Тода»: «Это же мое дитя (Mein Kind)!» Во время последнего дуэта у Пии случилось два подряд конфуза: от нее отвалилось нечто большое и серебристое (укаршение активно рекламируемой ею фирмы), а потом еще и что-то случилось с туфлей, так что Пия поспешила ухромать со сцены.

Но зрителей ожидало еще целое дополнительное представление da Capo, артистов много раз вызывали на сцену, отдача была потрясающая. Как мне сказали, накануне, на первом концерте тура, такого настроения в зале не было. Не зря, в очередной раз выйдя из-за кулис, Крёгер взревел: «Я ЛЮБЛЮ БЕРЛИН!»

Были там моменты общего погружения в воспоминания: в конце Time of my Life, Уве и Пия без всякой связи с песней замирают обнявшись и оба одинаково опускают глаза, явно охваченные одним и тем же наплывом нежности и ностальгии; непередаваемое выражение в глазах Крёгера, когда он поднимает Пию на руки в финальном номере Элизабет:  Она – моя! и уносит прочь. Der Schleier fällt в завершение концерта публика восприняла как дорогой подарок.

Надо признать, рядом с Пией голос Уве звучал напряженно, но все-таки гораздо лучше, чем два года назад - во время перерыва в мюзикловой карьере. 

Было и много веселья и спонтанных шуток. Был момент, когда Уве принес для Пии букет несколько пожухших роз – надо думать из реквизита, и тут же нашелся: «Это… от вчерашнего концерта остались, я их в холодильнике держал… не очень помогло»

Раздавая благодарности, Крёгер упомянул, что все костюмы подготовила фирма Андреи Бошан, в которой он является партнером, и Пия ревниво вклинилась: «Дирндль – моей мамы!», Уве ей это не спустил, и когда настала очередь Пии рекламировать драгоценности Ювелан, не преминул заметить как бы между прочим: «Это которое свалилось?»

Последний Time of my life утонул в перепутанных строках и всеобщем хохоте, когда актеры обнаружили, что слова песни уж слишком соответствуют им самим и нынешнему моменту. Впрочем, публика явно имела в виду то же самое:

You’re the one thing I can’t get enough of!

Niemand stoppt den Beat!

– Из РОССИИ?! – темный паркинг, железная калитка между сараями типа строительных вагончиков, ночной холод, почти никого вокруг, и вопль на все поле на окраине Мюнхена. Такого потрясения я еще ни у одного артиста не вызывала.

– И… понравилось? – Доминик Хеес, очень красивый, высокий молодой парень смотрит на меня с искренним напряжением: из России, это ж сколько денег надо… ну скажи мне, что ты не зря сюда летела… 

– Очень понравилось, – заверяю я его, Доминик искренне рад и, выпрямившись, старательно отчеканивает, как хороший ученик: – Ну, тогда хорошего вам пребывания в Мюнхене и благополучного возвращения домой! 

Он решительно удаляется в направлении метро, а я беру себе на заметку: надо в будущем следить за его карьерой. Становится все холоднее, актеры по одному выходят из укромной калитки в уголке палаточного городка, в котором уже не первый год отбывает ссылку по случаю полной перестройки Мюнхенский Дойчес-театр. Можно познакомиться с Джессикой Кесслер и сказать ей, что она моя любимая Сара в «Танце вампиров», но, во-первых, рискованно: мой герой может выйти в любой момент, а во-вторых, не хочется ее задерживать, потому что в сторонке ее ждет главная героиня «Хэйрспрея» Конни Браун и, поняв, что Джессика застряла надолго, грустно машет рукой: я подожду в метро. Не так много есть мюзиклов, в которых пышечка вроде Конни может сыграть главную роль, но самое главное все-таки – не каким по счету ты выходишь на поклон, а ждут ли тебя на выходе… 

Это наводит на обычные стейдждорные мысли. Всегда интересно наблюдать за артистами, проходящими через толпу… ну или группу… или мимо пары фанатов. Вот проходит молодой начинающий актер на вторых ролях, он молча проталкивается на волю, иногда говорит до свиданья примелькавшимся зрителям и наверняка хоть иногда думает: А будут ли когда-нибудь вот так же ждать меня? Интереснее, когда появляются молодые актеры, уже ставшие звездами. Они очень ценят этот ажиотаж вокруг них и еще не опробовали отрицательных сторон известности, они старательно исполняют все просьбы, встречают знакомых фанатов как старых друзей и успевают шарить взглядом по сторонам: как бы кого-нибудь не пропустить-не обидеть. Уве Крёгер на выходе замедляет шаг и оглядывается, ища знакомые лица: его-то почти всегда кто-нибудь ждет. А вот выходит артист не первой молодости, от которого никому ничего не нужно, и, глядя в землю, резко сворачивает в сторону: преданно ждать в темноте у выхода его уже не будут никогда… Впрочем, свою долю восторгов публики и он получил на поклонах…

They can try to stop this Paradise we’re

dreaming of

But they’ll never stop the rhythm of two hearts in love

to stay

You can’t stop the beat!

Заводная скороговорка звучит этим летом в бешеном отбивании ритма и радужной пестроте костюмов в паре цельтпаластов – палаточных театров Германии, и в центре этого буйства красок трепещут пышные формы сахарно-розовой с белокурыми кудрями а ля Мерилин Монро – лишний привет шестидесятым – Эдны Тернблад.   

Пока пользующиеся бешеным успехом зальцбургские «Звуки музыки» потихоньку превращаются в лонгран (договор продлен на второй сезон, идут разговоры о третьем, билеты вовсю раскупаются на следующую весну, готовятся выезды в Ливан и на Дальний Восток и англоязычная версия специально для туристов, и это в театре, где никогда не ставили мюзиклов и никогда до сих пор не бывало аншлагов) режиссер Андреас Герген (известный любителям немецкоязычного мюзикла также по «Дракуле» в Граце и «Графу Монте-Кристо» в Занкт-Галлене) занялся совершенно новой инсценировкой успешного бродвейского «Хэйрспрея» - «Лака для волос» для цельтпаласта небольшого городка Мерциг в Заарлянде (он из тех краев родом и почему-то считает очень важным привезти туда эту чисто американскую историю). Заодно делается заезд в Мюнхен, видимо, по аналогии – тоже в цирковой палатке.

Для тех, кто не знаком с фабулой. Дело происходит в 1960-е годы в городе Балтимор. Симпатичная толстушка Трэйси Тернблад, юная мятежница с вызывающей прической, мечтает принять участие в танцевальном шоу для старшеклассников. У Трэйси имеется мама Эдна, дама еще более пышной комплекции, она страшно стесняется своей наружности, не высовывает носа на улицу, поставила крест на себе самой, а заодно и на дочери. Дочь же понимать не желает, чем лишние килограммы ей мешают делать танцевальную карьеру, и добивается своего – выигрывает конкурс, завоевывает любовь своего кумира, первого парня на деревне Линка, а заодно протаскивает на телевидение своих чернокожих друзей, научивших ее танцевать. Триумфом семейства Тернблад становится эффектное явление и Трэйси, и преобразившейся Эдны в прямом эфире. Мне, честно говоря, эта история никак не близка, однако мюзикл в целом неглуп, в нем ставятся правильные и по-прежнему злободневные вопросы – комплексы, расизм, дискриминация, звучат приятные стилизации под музыку 60-х. А главная фишка в том, что роль Эдны по традиции исполняет мужчина. То есть, для сюжета мюзикла это может быть и не главное, но, естественно, именно Эдна вызывает обычно наибольший интерес и зрителей, и критиков.

После успеха на Бродвее и в Лондоне, Хэйрспрей уже ставился и в Германии – в Кёльне, с участием блестящего «Франк’н’фуртера» Роба Фаулера в роли Корни Коллинза – ведущего шоу, и с Уве Оксенкнехтом в роли Эдны – и очень неплохая была Эдна.

Готовя новую постановку, Герген сделал ставку на более чем известное в немецкоязычном мюзикловом мире имя и на успех своей прежней работы и пригласил на роль Эдны Уве Крёгера. Уве, в свое время долго воротивший нос от роли барона фон Траппа, позволившей ему вернуться на сцену, идею переквалифицироваться из австрийского аристократа в пожилую прачку принял с радостной готовностью. И надо сказать, критики, довольно холодно принявшие режиссерскую версию Гергена, хором превозносят новоиспеченную Эдну, усматривая в исполнении Крёгера множество свежих нюансов. 

Я была на двух представлениях, и впечатления получились смешанные. С первого раза возникло чувство некоторого разочарования: от Гергена я ожидала чего-то большего или большего изящества в постановке, что ли...  Одно можно точно сказать: эта версия Хэрйспрэя рискованнее, игривее, чем классическая, и кое-где ее создатели заходят несколько дальше, чем следовало бы. К примеру, совершенно неуместной в трогательном дуэте немолодой супружеской пары выглядит пантомима, в которой «муж» пристраивается сзади к «жене», навалившейся поролоновым брюхом на гладильную доску – учитывая обстоятельства, мысли зрителя принимают совершенно не то направление… И вообще, после всех разговоров о том, как интересно мужчине сыграть женщину, необязательно с таким упорством почти в каждой сцене напоминать, что это все-таки мужчина (играя голосом от фальцета к баритону, хватая за грудки и отрывая от пола тюремную надзирательницу: только тронь мою дочку!)

Не самой удачной шуткой мне показалось и падение одной из «кордебалетчиц» со сцены – Линк толкает ее ногой, она катится к краю сцены и аккуратненько выпадает в проход. Если предполагалось, что это смешно, то напрасно: нормальный зритель примет это за несчастный случай и не смеяться будет, а переживать, не ушиблась ли девушка.

Кроме того, никогда еще я не видела спектакля (и ведь не премьера уже, целую неделю играли), в котором было бы такое количество накладок: занавес, состоящий из отдельных цветных полос, опускался не весь, и зависшие полосы безнадежно подергивались, пытаясь дотянуться до сцены; из платьев героинь свисали нитки; у Трэйси в финале отвалилась коробка микрофона. Уве тоже вложил свою лепту: в том самом номере с дуэтом, видимо, от абсурдности всего происходящего, на него напал приступ неудержимого смеха.

Тем не менее, по второму кругу, когда никаких сюрпризов уже не было, я знала, чего ждать, чего не ждать, и куда смотреть, и могла в полной мере наслаждаться бойкой хореографией, хорошей игрой, хорошим пением, собственной близостью ко всему происходящему: в Цельтпаласте нет оркестровой ямы, и от сцены до первого ряда не более полуметра, а я сидела как раз посередине. 

Зрелище получилось очень ярким, компенсируя обилием красок более чем скромный сет, впрочем вполне приличный для походной постановки. Музыканты располагались в глубине сцены, то отгороженные занавесом, то непосредственно участвуя в качестве «живого сопровождения» в оформлении сцен телешоу. Костюмы были прекрасны.

Единственным разочарованием в технической части стал муляж баллона с лаком, из которого в финале должна была триумфально возникнуть с блеском и треском Эдна. Ожидаемого взрыва не последовало, дверку баллона неторопливо и осторожно опустили на руках статисты, правда, отсутствие эффекта компенсировало пронзительно-розовое открытое платье Эдны с пушистой меховой накидкой.

Кстати, единственная накладка во второй день была связана с маленькой копией баллона, которую Уилбер показывал Эдне у них дома. «Осторожно, дорогая, это может быть опасно!» Эдна испуганно пятится, прерывисто дыша от страха, а баллон вяло открывается только на половину, нехотя выплюнув узелок серпантина, и Уилбер сконфуженно дергает вторую створку, пока Эдна, выпрямившись и поджав губы, с упреком смотрит на него. Впрочем, поскольку новое изобретение Уилбера и должно было выглядеть неожиданно скромно после апломба, с которым он его представил, сбой получился только кстати.

Не слишком впечатлила меня главная героиня Трэйси (Конни Браун) – выглядела она бледновато, может быть, по неопытности, и не выделялась ни танцами (за что боролись? в общих сценах она совершенно терялась среди других танцоров), ни прической (парики у нее выглядели просто-таки неопрятно, так что замечание матери насчет прически хотелось от души поддержать). 

Неподражаем был Линк (Доминик Хеес). Если бы не Эдна, его роль могла бы считаться главной мужской ролью в Хэйрспрее, и Доминик держал себя вполне как ведущий актер – он был ярок, уверен в себе, великолепно танцевал, пел и играл. На первом моем Хэйрспрее он вызвал отдельную порцию аплодисментов, бравурно справившись с оглохшим микрофоном: не переставая говорить, решительно и звонко очень таким «нашим» жестом щелкнул пальцами по щеке, и все сразу наладилось. 

Хороши были мать и дочь ван Тассел. У Эмбер, пожалуй, был недостаточно глупый для анекдотической дуры-блондинки вид, но девочка была красива, здорово танцевала и лихо садилась на шпагат. 

Особенно понравилась мне Джессика Кесслер (знакомая любителям немецкоязычного мюзикла по Гамбургскому «Танцу вампиров» с Тартом и Борхертом). Играла она второстепенную роль Пенни, подружки главной героини, и роль эта просто заблистала. Клетчатое платье, рыжие хвостики, озорно блестящие глазки за стеклами очков и неизменная жвачка в рту – очаровательная школьница. 

Сильное впечатление произвела на публику Мотормаут Мэйбл (Дебора Вудсон) с ее могучим голосом.

А вот Корни Коллинз после Фаулера мне показался невыразительным. Также довольно бледен был, на мой взгляд, Уилбер. Очевидно, актера на эту роль искали маленького и щупленького, для пущего контраста с Эдной, но контраст получился сильнее, чем надо: на ее фоне Уилбер просто исчезает. 

Ну и тот (та?), ради кого, собственно…

Конечно, фрау получилась роскошная, тут все пошло в ход: и замечательная пластика Крёгера, и нестандартное сложение, изящные руки и ноги, привычка к высоким каблукам, богатая мимика. Конечно, это был центральный персонаж, наиболее проработанный, которому явно уделялось особое внимание в постановке, и образ Эдны получился более чем объемный (во всех смыслах). Решительная на собственной кухне, строящая и домочадцев, и клиентов, робкая и неуверенная среди чужих людей и тут же готовая рваться в бой со всем миром, чтобы защитить дочь, нежная и любящая наедине с мужем, Эдна демонстрирует в пределах шоу разнообразные грани личности.

Но, конечно, Крёгер переигрывает. Впрочем, в какой-то мере он переигрывает всегда, это даже не манера игры, это образ жизни, но в комедийной и настолько рискованной роли он тем самым опасно приближается к грани вульгарности. Не переходя ее, впрочем.

Пронзительные, чувствительные моменты удаются Крёгеру все-таки лучше (как-никак двадцать пять лет карьеры в драме, собственно, комедийную роль он играет впервые), проникновенные разговоры матери с дочерью, жены с мужем действительно хороши и убедительны («Я говорю не как мать, я говорю как женщина, которая любит и любима!»; «Я ведь тоже мечтала… - Еще придет день… - О чем ты? Какой день? Мое время уже прошло!»)

Мне понравилась идея со сменой Эдниного имиджа – занявшись собой, она не просто меняет прическу, а преображается под Мэрилин Монро. В начале мюзикла у Эдны неопрятные седовато-черные лохмы, в салоне мистера Пинки их сменяют короткие золотистые локоны, что подчеркивает фундаментальность перевоплощения. У Эдны могут отнять дареные платья, но образ, который она постоянно видит в зеркале, уже не отнимешь, и этот образ заставляет ее вспомнить о том, что и она когда-то к чему-то стремилась.

Еще одна деталь, которая мне особенно понравилась: когда Эдна говорит по телефону, ее голос звучит совершенно по-другому. Тонко подмечено: у многих людей есть специальный голос для разговоров по телефону. И «телефонный» голос у Эдны более мягкий, предупредительно-вежливый, именно такой, какой и должен быть у женщины, властвующей в пределах семьи, но неуверенной и пугливой с чужими. И двигается Крёгер в женском образе безупречно.

После фоток и репортажей с премьеры я не без напряжения ждала финала и открытого розового платья (фальшивая грудь из-за слишком глубокого выреза висит неизвестно где, да и плечи для хаусфрау уж слишком… атлетические), однако, Уве, видимо, тоже смотрел этот материал, так как накидка поверх платья была предусмотрительно завязана спереди узлом, и костюм смотрелся по-своему стильно, пока Эдна отплясывала в центре ансамбля в зажигательном ритме, при всей поролоновой сбруе гибкая, подвижная и легкая, как большооооой воздушный шарик: Niemand stoppt den Beat!

После потрясающего впечатления от второго шоу, никак нельзя было просто уйти, не попрощавшись. Я хотела сказать, что сегодняшнее шоу мне понравилось даже больше вчерашнего, и благополучно ляпнула «гораздо больше». Уве, очень стройный и миниатюрный после этого костюма, вздохнул с облегчением: "Рад, что понравилось!" Надеюсь, мы правильно поняли друг друга. В конце концов, он тоже человек прямолинейный…