ИЗ ГЕРМАНИИ В РОССИЮ ЗА ПРИЗРАКОМ ОПЕРЫ

Так получилось, что в декабре мне довелось посмотреть две свежайшие стейджевские постановки «Призрака Оперы» с перерывом в две недели, в Гамбурге и Москве, и разница во впечатлениях была колоссальной. Говорю как упертый германофил :)

В Гамбурге сейчас имеет место быть уже второе издание пьесы для этого города, в прямом смысле, так как мюзикл претерпел некоторые сокращения, как в сюжете, так и в оформлении (например, выкинутые чуть ли не полчаса действия и урезанный вдвое оркестр). Первая немецкая постановка Призрака Оперы состоялась в Германии в самом начале его зарубежной эпопеи, в далеком 1990 году, но многие поклонники жанра до сих пор вспоминают ее, как и блестящих оперных исполнителей – Питера Хофманна и Анну-Марию Кауфманн. Тем большим разочарованием для многих и многих стала нынешняя версия, открывшаяся в конце прошлого года.

Узнав прошлой зимой, что Призрак возвращается в Гамбург и не куда-нибудь, а в знаменитую Нойе Флору, театр значительный в мире немецкоязычного мюзикла, я в течение полугода держала руку на пульсе в ожидании объявления каста. Нойе Флора фигурирует в одной из моих собственных книг, как же было упустить такой серьезный повод посетить этот театр? Я перебирала в уме разные варианты – это мог быть любимый мной Борхерт, это мог быть Христиан Александр Мюллер, уже проявивший себя в этой роли не в одной постановке, это мог быть и Иван Ожогин, чей голос, на мой взгляд, более соответствует Призраку Оперы, нежели Кролоку, или Ян Амманн, которого я уже много лет мечтаю увидеть на сцене в каком-нибудь спектакле. Иногда я говорила себе, что тут думать? Немецкие постановки меня еще никогда не разочаровывали, я хочу посетить этот театр, и это наверняка будет кто-то из вышеперечисленных. Утечка информации за полтора месяца до объявления каста, которая не оставляла места надеждам, вызвала тупое недоумение. На роль Призрака был выбран Матиас Эденборн, актер, на мой взгляд, абсолютно неподходящий, на роль Кристины – Валери Линк, которая уже не сумела произвести на меня впечатление в роли «Я» в штуттгартской «Ребекке». Но поскольку в конце ноября я должна была ехать в Бремен, а в Бремен я могла попасть только через Гамбург, не сходить на Призрака было бы просто неприличным.

Бессовестно дорогой (обычное дело для Стейджа) билет во второй ряд привел меня в не слишком привлекательный квартал за пределами городского центра, и оказалось, что Нойе Флора, изящно выходящая высокой лестницей на угол улиц, сбоку плавно переходит в супермаркет не самой крупной сети. Театр и супермаркет в моем понимании – вещи настолько далекие одна от другой, что совмещать их в одном массиве застройки как-то… неэстетично.

На стенде мерчандайзинга продавалась прилично сделанная музыкальная шкатулка с обезьянкой, но цену я и спрашивать не стала, успев увидеть, что обычная шариковая ручка с логотипом стоит у них тридцать (!) евро. (В Вене мне как-то логотипную ручку в театре подарили!)

И шоу, мягко говоря, всех этих денег не стоило. Впечатление вообще было странным. С одной стороны, было просто приятно сидеть в центре второго ряда, вблизи всех этих родных и хорошо знакомых деталек костюма, декораций, со вкусом наблюдая за всеми идеально отлаженными техническими моментами – аккуратно, хоть, на мой взгляд, и слишком неторопливо двигающаяся люстра; дым, как всегда в западных театрах, плавно и четко уходящий в оркестровую яму. Только в зеркале Кристин, если сидеть по центру, отражается дирижер и он в этой сцене, откровенно говоря, третий лишний  :) В самом начале шоу я напомнила себе, что впервые смотрю Призрака в такой близи и приготовилась получать удовольствие… Чтобы к концу первого акта осознать, что я хочу спать, и дело было вовсе не в проведенной в пути ночи. Весь второй акт я спрашивала себя, неужели я настолько устала от этого мюзикла за все эти десять лет? А в финале поняла, что больше слежу за Кристиной и Раулем, чем за Призраком, и мне все стало окончательно ясно. Может быть, постановка вообще была куцая, может быть, там и были сокращения — ничего такого мне не бросилось в глаза, впрочем, я и не высматривала каких-либо несоответствующих деталей. Может быть, все вместе незаметно воздействует на сознание, через неприметные детали, убивая общее впечатление. В конце концов, неподходящий актер, пусть даже на главной роли, обычно еще не означает приговор всему спектаклю. Или, в данном случае, все шоу настолько зависит от центральной фигуры? На самом деле, я слышала, что многим Эденборн нравится, и зал, видимо, был доволен, стоячая овация имела место быть и мне пришлось нехотя подняться, чтобы не зиять пустотой среди стоящих счастливых зрителей по самому центру… Но мне вспоминался рассказ знакомомй о японском Фантоме — было такое впечатление, что артист тупо выполняет указания режиссера, следуя раз и навсегда заданному рисунку роли и совершенно не понимая смысла каждого жеста.

Так что я полюбовалась на катающуюся над головой люстру, получила свою гарантированную порцию адреналина в эпизоде, который на меня действует куда сильнее — могучий взлет Фантома на «Ангеле» (я всегда спрашиваю себя, что должен чувствовать человек, вынужденный стоять, выпрямившись в полный рост, когда эту штуку быстро несет вверх на тонюсеньких тросиках, если на нее снизу-то смотреть страшно?), рассмотрела с близкого расстояния детали костюмов, поморщилась на идиотский ирокез на голове Призрака — почему этот пушок обязательно должен стоять дыбом? – и ушла из Нойе Флоры, пожав плечами, без особых эмоций, без особого послевкусия, только с чувством легкой растерянности.

Иное впечатление произвела на меня совсем свежая московская версия.

Мерчандайзингом я обычно не увлекаюсь, программку с немецкими же фотографиями и непременным набором ошибок после того, как у меня уже была программка прямо оттуда, покупать не имело смысла, но мне понравилась идея веера в японском стиле, с деревянными ребрами, да еще в бархатном чехле. Веером я пользуюсь, так что сувенир был не бесполезный и вполне изящный. А вот платить 500 р. за возможность сфотографироваться на фоне стенки с обоями в виде масок, это только у нас могли придумать.

Не знаю, в чем принципиальная разница, но после Гамбурга российская версия смотрелась празднично, воодушевленно и вообще очень… правильно. Все актеры были на своих местах, все, как надо. Хотя по части дыма, затягивающего первые ряды, нам у них еще учиться и учиться…

Текст, как обычно у нас, изобиловал красотами, особенно в дуэте Кристин и Рауля: Я здесь, чтобы печали тебя не удручали. И когда, спрашивается, наши переводчики поймут, что песенную строку надо заканчивать точкой, потому что за ней будет пауза, которую в стихотворении можно опустить, но в песне никуда не денешь? Дерзкий мальчишка рад купаться… пауза! И пока дойдет до пояснения в свете твоей славы, успеваешь погрузиться в совершенно ненужные ассоциации с только что озвученной историей красного шарфа — Рауль до сих пор регулярно вылавливает чьи-то вещи из воды?

Прошло уже порядочно времени, пока я добралась до отчета, и постановки немного путаются в голове, но, кажется, как раз в Москве балерины во время балета пугались тени Призрака на заднике (что логично), тогда как в Гамбурге они ее просто тупо не видели.

И совсем иначе в сравнении с прошлыми виденными версиями заиграли образы обоих директоров. Видимо, дело в том, что роли эти чисто комические, а шутки лучше всего воспринимаются все-таки на родном языке, поданные с учетом местного менталитета. Директора практически всегда бывают удачными, эти роли просто такой праздник, который трудно испортить, но в российской подаче они казались мне особенно смешными да и симпатичными.

Мелкий момент, который меня не порадовал – это обманутый муж в «Il muto». Вот тут немцы имели явное преимущество. В своей речи этот персонаж обычно тянет последнюю —низкую — ноту так долго, как это только возможно, пока публика не начинает смеяться, это привычный уже смешной момент. Московский же «муж» (он же Буке) даже не старался тянуть долго. Или у наших исполнителей соревноваться в долготе ноты не принято? — так же разочаровал меня в свое время (трижды!) Профессор в "Балу вампиров".

Сюрпризом оба раза (так как до сих я не смотрела этот спектакль из первых рядов) было то, как обжигают лицо столбы пламени в сцене на кладбище.
И опять особое впечатление произвел «Ангел». Видно было, c каким отчаянным напряжением Ожогин вцеплялся в руки Ангела, еще прежде чем выпрямиться на площадке в полный рост и взмыть ввысь. И в который раз вспомнилась любимая мной фраза любимого мной Уве Крёгера:«Мюзикл — жанр брутальный, но честный».

От Ожогина я в какой-то мере ждала несколько иной интерпретации, так как меня предупредили, что его Фантом сильно помешанный, однако на том спектакле он производил впечатление человека вполне адекватного. Но в общем как Фантом он мне понравился, а визуально и вокально это было и вовсе стопроцентное попадание в мое видение, что для меня принципиально важно. Со своим гигантским ростом и мощным эффектом «присутствия на сцене» Ожогин производит как раз нужное впечатление, а его сильный, легкий тенор вполне соответствует в моем понимании Ангелу музыки. Грим был в меру жизнерадостный (немцы со своей национальной приверженностью ярким цветам, традиционно перегибают в этом палку) и ирокеза, к счастью не было.

Смешно, правда, становится, когда дублеры Кристин и Фантома под первые строки заглавного дуэта бегут на первом плане по сцене, дублер Фантома ростом не выше Кристин, а потом из лодки выступает Ожогин со своими, кажется, метр девяносто три, и невольно приходит в голову: «Однако за время пути…» :)

К концу спектакля было правильное ощущение воодушевления, но должна сказать, мне его несколько сбила московская публика. Я привыкла, что в немецкоязычных театрах зрители активно выражают артистам свое одобрение, много смеются, громко ахают, бурно приветствуют актеров на поклонах и как правило встают, когда выходит любимый актер. То же самое бывает и на мюзиклах в питерской Музкомедии, в лучших традициях Вены, с которых для нас, собственно, все и началось… Тот же прием, который был в МДМ, я бы сочла холодным, однако судя по заполненности зала, мюзикл имел успех. Как-то было даже обидно за артистов. Я уже обрадовалась, когда пара человек поднялись с мест в одном из первых рядов, однако оказалось, что они просто собирались уходить — прямо во время поклонов! Следующим сюрпризом была дикая давка в гардеробе, где теоретически в первую очередь выдавали вещи людям с биноклями, но не было никакой организации, все ломились одновременно, и пальто обладателям биноклей буквально бросали через головы в толпу.

В общем и целом, по моим впечатлениям, после долгой немецкой традиции первоклассных и даже легендарных Призраков наша новорожденная версия даст нынешней гамбургской сто очков вперед, и я буду только рада, если прогон продлится достаточно долго, чтобы у меня была возможность посетить ее еще раз, тогда как в Нойе Флоре… лучше бы они продолжали Тарзана. Хороший мюзикл, и летающие над зрителями «гориллы» действуют на нервы куда сильнее сонной люстры…

ЮБИЛЕЙ УВЕ

4 декабря 2014 года в питерской музкомедии состоялась премьера новой российской постановки мюзикла «Джекилл и Хайд» — событие немалого значения среди местных мюзиклоценителей, расставшихся летом с полюбившимся «Балом вампиров».  Витала в воздухе и интернет-переписке идея пойти хорошей компанией на премьеру, однако я была на этот день давно и прочно забронирована — VIP-билет в центр первого ряда на юбилейный концерт Уве Крёгера, посвященный его пятидесятилетию, был куплен за полтора года (!) до самого концерта. И подарок был уже в процессе производства.

Долго и отчаянно планируемый визит в Вену на фоне политического кризиса и обвала рубля повлек за собой убийственно сложный маршрут с множеством посещений мюзикловых театров в разных странах Европы и множеством приятных и интересных встреч с людьми, с которыми я прежде была знакома только по переписке. Какое же это счастье – сидеть где-то в кафе и часами трепаться с теми, кто целиком и полностью на твоей волне, знает те же имена и странствует теми же маршрутами!

4 декабря экспресс из Будапешта привез меня в Вену, и в середине дня я уже была на встрече клуба Крёгера в кафе Вест-Энд у Западного вокзала с развеселыми официантами («Извините, у меня в стакане что-то есть!» «Конечно есть – вода!»). И первое, что бросалось в глаза в зале ресторана, был гигантский букет из пятидесяти белых роз – каждая размером со среднюю чайную чашку. Это была моя задача – вручить этого монстра нашему герою. Когда нужно было уже отправляться в Штадтхалле, где происходил концерт,  в семи минутах ходу от кафе, ради букета пришлось вызвать такси. Венские такси нас порядком удивили — казалось бы, нужно было только пересечь Гюртель между вокзалом и кафе, однако первое такси к нам так и не выехало, второе заблудилось и сложным маршрутом об’езжало полицейского, так что нам пришлось простоять в течение четверти часа, держа букет в руках, вдвоем — и то руки устали.

Мой VIP-тикет обещал Meet&Greet в антракте, и когда я спросила у билетерши, как с этим, она показала на дверь: «В паузе в девять часов — туда». Концерт начинался в восемь и воображать, что у них в девять часов уже будет антракт, мне сразу показалось неоправданно оптимистичным.  

Сначала на сцену вышел агент Уве Херберт Фехьтер и распорядился: «Давайте, когда Уве выйдет, споем ему Happy Birthday. Всегда поют в конце, а мы в начале, будет ему сюрприз!»

Это у них называлось «сюрприз». Когда Уве вышел, конферансье вечера — известная телеведущая Арабелла Кисбауэр — ему прямо так и сказала: «Сейчас мы тебе споем». Хорошо еще, не репетировали. Но, видимо, с ним по-другому и нельзя, потому что еще до того, как мы допели, у него уже стояли в глазах слезы.

На сцену выкатили гигантский торт, из которого вылез Лёрч — зомби-дворецкий семейки Аддамсов, исполнявший затем весь вечер обязанности работника сцены, он подавал реквизит, всячески ассистировал с обычной для Лёрча черепашьей скоростью, так что Уве то и дело вздыхал: «Ну ладно, пока мой молниеносный Лёрч сюда дойдет, мы еще успеем обсудить вот что…»

Потом Уве в лоб напомнили, что он ради праздника бросил в Бремене свою семью, с которой должен был выступать в этот вечер.  На экране появилась семейка Аддамс в главе с Гомесом, который, попыхивая сигарой, со своим дивным испанским акцентом пожелал Уве «Всего наихудшего». Ну-ну, подумала я, сам себя не поздравишь, вдруг и другие забудут?

Засим последовал блок из Семейки Аддамс, причем в качестве Мортиши выступала Пия. Не поленилась ради Уве в кратчайший срок разучить непростое Танго де амор. Среди прочего исполнили вводной номер, заменив слова «Если ты Аддамс», на «Если тебе пятьдесят». Звучала песня очень смешно, потому что, учитывая обилие готических ролей в мюзикловом пространстве, где оба играют, слова оказались к ним очень применимы. Например, разговорный эпизод: «Наше первое свидание! Ты повел меня в кино!» «Потопление Титаника!» «Как же мы смеялись!» превратился в: «Наше первое свидание! Мы играли в театре!» «Элизабет!»…

Две звезды присели на диванчик, стали вспоминать молодость и знакомство (знаменитая история о том, как Уве уловил сходство Пии и Элизабет на фотографии ее посмертной маски и радостно побежал делиться с любимой коллегой такой потрясающей новостью. Пия мрачнеет при этом воспоминании, однако факт остается фактом: благодаря этой идее, навеянной фотографией, именно Уве обеспечил Пие ее звездную роль. Помянули знаменитый Клуб пенсионеров, где Уве и Пия делали выступление в 1993 году, но когда Арабелла предложила посмотреть запись, на экране сначала возник кадр из Визита старой дамы. (Арабелла: Это явно не Клуб пенсионеров. Пия похоронным тоном: Нет, это мы на пенсии!) После чего последовали блоки из остальных спектаклей, где Уве играл в последние пять лет — Визит старой дамы (Уве и Пия растрогались до того, что перепутали слова в дуэте и были вынуждены начать заново), Звуки музыки (окруженный детьми Уве рыдал, вцепившись в гитару), La Cage aux folles (невероятно элегантно выглядел Уве, вытанцовывая рядом с Жоржем – Дитером Ландурисом, в смокинге вместо обычного лазурно-летящего костюма Заза. Именно сегодня полнолуние - Как красиво! - И именно сегодня на тебе надето это… на тебе нет ничего синего! – Тебе не нравится мой смокинг? – Нет-нет, очень нравится!). Детей барона фон Траппа доставили из Зальцбурга только ради этого эпизода, и усаживаясь среди них с гитарой, Уве гордо представил: Моя семья! Многодетный ты наш, подумала я, одну семью в Бремене бросил, чтобы с другой праздновать?

В перерывах между песнями Уве громогласно сморкался, один раз стянул со стола большую салфетку, ему только и успевали подкладывать бумажные платки, без слез не оставался ни один лирический номер, а под Эдельвайс, где слезы и так полагались по сюжету, именинник поплыл всерьез. Не облегчало ему выступления и то, что для него концерт был наполовину импровизированным, судя по всему, Уве знал лишь свои номера, а об общей программе имел лишь смутное представление, так как в ней было подготовлено множество сюрпризов для него самого — поздравления от знакомых и коллег с экрана (мелькнул там среди прочих Кэмерон Макинтош), крест За Заслуги от города Вены за развитие мюзикла, золотой диск за самый продаваемый соло-ДВД (запись юбилейного концерта на 45-летие). Завершился первый акт рекламой свежеопубликованной Крёгером автобиографии под названием Ich bin was ich bin (Я есть то, что я есть, главное соло и послание мюзикла La Cage aux folles, превратившееся для Уве в нечто вроде своего личного гимна). Этой  самой песней и закончился первый акт, конец ее, правда, получился несколько смазанным, тоже, наверно, от нервов и общей растроганности.

Когда начался антракт, я ради интереса посмотрела на часы: было девять сорок. Шоу обещало быть существенно длиннее, чем предполагали его организаторы: они не учли ни массы технических накладок, ни времени, необходимого, чтобы утешать именинника. И все-таки Уве нашел минутку, чтобы выскочить в зал, где угощали шампанским VIP-зрителей и, жалобно улыбаясь (Ну, правда же, должен бежать, ну никак уже…), на ходу фотографироваться и чирикать нечитаемые автографы.  

Мой подарок — композиция на тему финала Элизабет — был уже благополучно вручен в Бремене, где я вновь после Мерцига посетила семейку Аддамс (конечно, с подарком я рассчитывала именно на Meet&Greet на концерте, но Уве мне прямо сказал, что там его вручить вряд ли удастся. И он оказался прав — вручить я могла бы, но рассматривать мои миниатюры у него не было бы времени).  Зато весь второй акт на ковре передо мной огромным пятном светлел этот фантастический букет и громоздились подарочные пакеты от клуба.

Во втором акте было меньше самого Уве и больше песен, исполняемых его коллегами в его честь, и ничуть не меньше слез с его стороны. Дагмар Коллер трогательно исполнила Send in the Clowns, Карин Филипчич вышла с розой и соло Нормы Десмонд Одним взглядом, а Уве и Вицке дополнили ее выступление дуэтом Бетти Шэффер и Джо Гиллиса из того же Сансета. Я бы предпочла любимое мое заглавное соло, но этот акт не предназначался для сольных выступлений именинника. Зато большим сюрпризом для зрителей оказался дуэт в исполнении оного, отдававший дань еще одному воплощенному им с прошлого юбилея образу, не вошедшему в первый акт. Еще в начале, изучая программку, я отметила в ней номер Ты для меня вне времени из Хэйрспрея, очень трогательный дуэт супругов Тёрнблад, пары не первой молодости, не слишком удачливой в жизни, однако счастливой своей пронесенной сквозь годы преданностью друг другу. Как исполнитель был указан Уве Крёгер, и я удивилась, потому что во-первых это был дуэт, во-вторых, в Хэйрспрее Уве вообще-то играл Эдну… Не мог же он по ходу концерта перегримироваться в женщину? И вот, после очередной серии поздравлений с экрана, к изумлению зрителей над сценой возникает зареванная Эдна Тернблад в своем парадном ядовито-розовом платье «со шмелиной талией», как выражается Уве, и парике а ля Мэрилин, и всхлипывает, прижимая к необ'ятной груди бутылку. Она хотела поздравить Уве, но осознала, что им обоим уже полтинник и впала в истерику (Я чувствую себя как просроченный чек на 50%ную скидку!). Уве утешает ее, уверяя, что она для него вне времени, и начинается очаровательно хулиганский и поставленный с хирургической точностью дуэт (должно было быть впечатление, что Эдна смотрит на Уве с экрана и поет для него), завершившийся высочайшей со стороны Эдны и самой низкой со стороны Уве нотой. После чего на сцену весело вылетела Пия и в роли Трэйси Тёрнблад пригласила Уве в родные для обоих шестидесятые: Хей Уве (вместо Хей мама)! Когда после полутанцевального номера, Уве, жалобно пыхтя и причитая: Ну вот, дыхание сбил, полтинник, с мрачным подозрением обернулся к Пие: А ты тоже сбила дыхание?, она скромно потупилась: Тренируюсь…

Еще одним приятным сюрпризом для публики стал выход на сцену Дрю Сэрича со знаменитым соло Вальжана, которое сменила сбывшаяся для многих в зале мечта — Дрю: Что-то мы с тобой никогда не пели дуэтом… Уве: Так давай это исправим. Дрю: Так. А что будем петь? Уве: А что сыграют.

Сыграли прекрасный дуэт Смерти и Рудольфа из Элизабет Die Schatten werden länger, который в Вене без лишней скромности считают самым красивым мужским дуэтом в мире мюзикла (с чем я целиком и полностью согласна), правда, подчеркнуто роковые жесты и движения Сэрича создавали несколько странное впечатление. После песни Дрю ударился в воспоминания о Рудольфе и о милых актерских традициях, когда за кулисами их компанию каждый вечер ожидала бутылка, торжественно достал из-за пазухи заначку и, не смущаясь публики, разлил, расписывая, какое страдальческое лицо — Whisky-Gesicht делает каждый раз Уве. Что последний тут же и продемонстрировал на практике (Это моя первая за сегодня!)

Отдал дань Уве и своей деятельности в области моды и журнала Style up your life, для которого он записал номер.

Завершением программы стал, разумеется, финал Элизабет, и Уве, в который раз торжественно поднял Пию на руки и вознес на лестницу в глубине сцены. Я думала о своей композиции. На самом деле, я даже продумала запасной вариант, так как не была уверена, что мне удастся сбалансировать моих героев — чтобы 17-сантиметровый Уве удерживал на руках фигурку ростом почти с себя самого. А потом я просто вручила ему Пию, а он стоял и держал. Просто Уве это Уве…

А вот закончился концерт странно и как-то скомкано: как подарок Уве вышли три певицы в костюмах для Супер Трупера из Маммы мии, исполнили его и на закуску Dancing  Queen, из зала в проход  (и на головы тем, кто стоял в первом ряду) покидали шарики, и на этом — всем спасибо, до свиданья. Ни тебе нормальных поклонов, ни бонуса… Я-то рассчитывала, что Уве хотя бы выйдет в центр сцены поклониться, чтобы я могла подойти с моим букетом и пакетами, а его понесло по каким-то личным делам в край сцены, туда рванули другие вручающие (с более скромными букетиками) и мне ничего не оставалось кроме как последовать их примеру и бежать туда. Пока я добралась, Уве уже прижимал к груди несколько букетов, и мой ему было не удержать одной рукой, так что он почти уронил его на сцену, как я ни старалась его поддержать.

Оставалось  только обменяться впечатлениями с новыми и давно знакомыми собратьями по увлечению, так что из Штадтхалле я ушла одной из последних, когда уже местный персонал осторожно намекнул, что запирает двери, пока где-то позади, в глубине концертного комплекса продолжался праздник.

Правду сказать, я не ждала от этого концерта ничего особенного, я ехала, чтобы поздравить любимого актера с пятидесятилетием, чтобы просто побыть рядом в этот день, я ожидала какого-то стандартного набора песен и много раз слышанных сентенций, однако шоу оказалось здорово поставлено (еще бы, его ставил Герген) и полно неожиданных оборотов, свежих идей, импровизированных шуток и какого-то теплого уютного ощущения узкого круга, а многочисленные технические сбои еще усиливали это ощущение — как будто мы собрались не в огромном зале городского правления Вены, а просто в гостях у Уве, потому что здесь были все свои, все, кто хорошо знает именинника хотя бы с профессиональной стороны, и относится к нему с искренним теплом. Я опасалась чего-то вроде программы «Абсолют Уве» с прошлого юбилея или программы Уве и Пии на двадцатипятилетие их карьер, где я практически не услышала ничего для себя нового, но подход оказался как раз противоположным. В программе юбилейного концерта были остроумно, изящно и достаточно об'емно представлены преимущественно те мюзиклы, в которых Уве играл в последние годы, как будто перечеркнули все, что было до краткого, но тяжелого периода потери голоса, оставив лишь некоторое эхо в виде пары дуэтов. И мне это понравилось — нам словно бы продемонстрировали Крёгера во всем блеске его возвращения на сцену Вены, таким, каков он сейчас, и каким он, надеюсь, останется еще долгие годы. 

АВТОМАТЫ ЖАКЕ-ДРО

В первое воскресенье декабря я вывалилась из поезда с чемоданами на вокзале Нёшатель -  крохотного старинного городка во Французской Швейцарии, знаменитого тем, что там в XVIII веке создавали свои удивительные механизмы представители династии часовщиков Жаке-Дро – одной из тех семей, что заложили основание прославленной швейцарской часовой промышленности.  Уже полторы недели я моталась по разным странам Европы, проводя все светлое время суток в поездах, из театра в театр, и сделав краткий перерыв в посещениях мюзиклов, я и не рассчитывала, что привезу домой настоящие сокровище, которое лежит теперь у меня под стеклом на рабочем столе – всегда перед глазами. Два карандашных рисунка, сделанных на плотных карточках размером с крупную визитку. Несложных, но и не примитивных. Автографы старейшего в истории – во всяком случае, наиболее прославленного из старейших – робота-андроида.

Я была страшно измотана после многих дней, а иногда и ночей в поездах, после вчерашнего вечера в театре Занкт-Галлена, после нервного утра, когда в швейцарском отеле с меня содрали не пойми за что лишних двадцать евро и посмотрели с упреком, когда я отказалась платить наличными (я приехала в Швейцарию всего лишь на выходные, когда все магазины все равно закрыты, и не запаслась франками), после легкого испуга на платформе, где в расписании был представлен маршрут моего поезда только по территории немецкой Швейцарии, и отчаянного рывка наперерез благодушному начальнику поезда от горки чемоданов у входа в вагон с суровой табличной «не садиться»: «Этот поезд идет в Нёшатель?» «Идет, полезайте – там теплее» «Там написано не садиться» «Не обращайте внимания. Скоро поедем». И первое, чем меня встретила Нёшатель, была крутая лестница в отель через дорогу от вокзала (никакого ската для багажа), по которой пришлось невероятными усилиями втягивать мои чемодан с саквояжем и несколько пакетов, не считая здоровенного зонта-трости и крупной сумки через плечо. Но, войдя в дивный крохотный номер с трехгранной внешней стеной и узрев за окнами Швейцарию во всей красе – городок, круто сбегающий вниз из-под самой стены отеля под невозможным углом к мирно дремлющему, растворяясь в туманной дали, альпийскому озеру, я поняла, что Нёшатель мне уже нравится. И там, как раз на берегу озера, ждала моя цель – Музей истории и искусства, и в нем – проводящаяся каждое первое воскресенье месяца демонстрация знаменитых автоматов Жаке-Дро. В течение полутора лет, с тех пор как узнала об этих демонстрациях и промахнулась на один день в свое прошлое посещение Швейцарии, я выжидала этой возможности – попасть в Нёшатель именно в первое воскресенье.

Войдя в музей, я, из вежливости заготовив весь свой скудный запас разговорного французского, объявила, что приехала из России специально, чтобы посмотреть автоматы, что у меня нет местной валюты, и я оплачу билет банковской картой. На меня посмотрели с умилением и жалостью: «Четыре франка – картой?» и дали бесплатный билет.

Демонстрация идет три раза подряд по часу, и первый прогон уже вовсю шел, так что пришлось потоптаться по довольно скромной краеведческой экспозиции, полюбоваться картиной с видом Райхенбахского водопада и осознать, что в 1800 году тоже производили такие популярные сейчас ткани с принтом. Как-то кажется, что в прошлом орнамент на ткани вышивался, а ведь это очень дорогая работа, доступная только для высшего общества, а средний класс тоже хотел нарядно одеваться…

Но наконец большие двери открылись, и мы попали в уютный уголок с крохотным амфитеатром и огороженной площадкой, где ждали они. Музыкантша, рисовальщик и писатель. Три механические куклы, созданные отцом и сыном Жаке-Дро в 1770-х годах. Still in working order… 

Они очевидно стары, те, кто хранит их и ухаживает за ними, не стремится это скрыть, как раз наоборот. Их лица, руки и босые ноги мальчиков покрыты многочисленными шрамами и сколами – не знаю, из чего они сделаны, из какой-то керамики, если не папье-маше, фарфор вряд ли мог бы так облупиться. Потертый бархат, ветхое кружево, исцарапанная мебель. Но часовые механизмы, которые хранят их состарившиеся корпуса, работают идеально. О них хорошо заботятся, с большим почтением и большой любовью – это видно по тому, как обращается с ними пожилой мсье, ведущий демонстрацию, наверняка, он их и поддерживает в рабочем состоянии, знает каждую латунную деталь, и это дает ему право на определенную фамильярность.  

Первый на очереди – художник. Мальчик около полуметра высотой сидит за деревянным столиком и рисует графитным карандашом на маленьких карточках. Сложнейший механизм сообщает его руке три производимых одновременно типа движений – вперед-назад, в стороны и глубину нажима.  Мальчик умеет рисовать четыре картинки в стиле XVIII века. Но это еще не все. Он не сидит тупо над рисунками, он поводит головкой, следит взглядом за своей рукой, словно бы он целиком и полностью сосредоточен над своей работой и старается не отвлекаться на шумную толпу зрителей прямо перед собой. И это еще не все! Грифель мягкий, на нем образуется крошка, поэтому время от времени маленький рисовальщик с силой дует на стол через щель в губах! Около пяти минут уходит на рисунок, пока экскурсовод возит упорно работающего робота туда-сюда перед зрителями, а потом он с гордостью показывает картинки: потрясающее качество рисунка показывает, насколько хорошо сохранились куклы, насколько хорошо за ними ухаживают, и, разумеется, насколько гениален был их создатель. Представить себе трудно, как эти три куклы, изначально раз’езжавшие по ярмаркам Европы, сумели пережить две с половиной сотни лет со всеми войнами и прочими потрясениями!

Писатель – самая сложная кукла из этой троицы. Они пишет чернилами, классическим гусиным пером, которое обмакивает в крохотную чернильницу, висящую на краю его столика, встряхивает и клякс не делает. Внутри у него латунный диск, на край которого насажены крохотные пластинки с буквами. Лапка, которая их считывает, различает буквы по высоте, причем разница в высоте между первой и последней табличками где-то в пределах сантиметра-полутора, то есть разница в высоте между двумя рядом стоящими табличками – в доли миллиметра. С такой невероятной точностью работает эта машина. Но что еще чудеснее – порядок букв можно менять, а это значит, что Писателя можно программировать, и он способен написать любую фразу в пределах сорока букв и четырех строк! Закончив строку, он обмакивает перо в чернильницу и с хрустом переводит свою рамочку на следующую – совсем как пишущая машинка.

Сестра этих двоих малышей несколько отличается от них. Это самая крупная кукла, почти по грудь взрослому человеку. Она сидит за простым клавишным инструментом, мечтательно покачивая головкой, губы ее изогнуты в безмятежной легкой улыбке, пышная грудь то и дело поднимается в довольно судорожном вздохе (впрочем, вполне возможно, что в пору узких корсетов дамы так и дышали). Завода хватает на час, пока Музыкантша ждет своей очереди. С той же задумчивой улыбкой, слегка покачиваясь, она принимается за игру, чтобы закончить выступление легким поклоном. 

Под юбкой ее скрывается классический барабан музыкальной шкатулки, однако кукла таковой отнюдь не является – поворот барабана порождает на мелодию, а движение металлических мышц в ее руках, лишенных ладоней, струн, протянутых в пальцы, и девушка по-настоящему нажимает на клавиши инструмента, может и сфальшивить. Она знает пять мелодий, специально сочиненных для нее ее создателем.

В заключение демонстрации старичок-экскурсовод радует зрителей еще одним механическим дивом  – это миниатюрная шкатулка, поющая птичьим голоском. В ней танцует крохотная птичка, помахивает крылышками, вертит головкой и раскрывает клювик длиной в миллиметр. Стоило навести на нее об’ектив фотоаппарата, и шкатулка резко захлопнулась. "Ну вот, посетовал экскурсовод – Вы ее испугали!"

Когда народ стал расходиться, я подошла к старичку, рассказала, откуда я, и попросила разрешения остаться на следующую демонстрацию. Он только плечами пожал, и я решила, что мой визит из России в Нёшатель сенсации не произвел. Однако, пока все смотрели фильм про кукол, старичок подошел ко мне и спросил, останусь ли я до конца демонстрации. Я кивнула, он зашептал что-то по-французски, чего я не расслышала, закончив решительным: «D’accord?» – Согласны? «D’Accord!» – храбро ответила я в готовности на все.

После демонстрации экскурсовод пытался расспросить меня, как же меня к ним занесло, и что я делаю в Швейцарии. Я безуспешно пыталась об’яснить ему на моем абсолютно пассивном французском и про театры, и про мою работу, которая кое в чем сродни его собственной, и про старинные книги по механике, которые я изучала в течение года… В конце концов он сдался, обреченно вздохнул и спросил в лоб: «Рисунок или надпись?» «Рисунок!» – радостно попросила я, и мне были вручены две маленькие таблички с картинками, нарисованными механической куклой у меня на глазах. По всему, как это было обставлено, и по тому, что экскурсовод не хотел, чтобы это видели другие зрители, было ясно, что такие сувениры музей не раздает всем подряд – значит, решил, что я заслужила…

THRANDUIL FANART

Живешь себе, никого не трогаешь, потом вдруг посмотришь какой-то фильм и не знаешь, с чего вдруг персонаж настолько зацепил, что просто невозможно ни о чем больше думать, и эмоции требуют срочного выражения. Мне уже казалось, что кино не может вызвать у меня нечто большее, чем легкая мечтательность на пару дней, но вот посмотрела последнего Хоббита (к коим, как и всем джексоновским мегапроектам отношусь доброжелательно-нейтрально, хотя как раз второй и третий Хоббиты даже порядком разочаровали), и поняла, что король эльфов ну настолько мой типаж, что просто... слов нет, одни фэйспалмы...
А результат вот:

Halls of Woodland Realm

Don't Talk to Me of Dragon Fire

Mirkwood Dusk

НОВОГОДНИЙ ДЖЕКИЛЛ И ХАЙД В ТЕАТРЕ МУЗЫКАЛЬНОЙ КОМЕДИИ

Этот год у меня выдался необычайно богатым на походы в театры, разного жанра, в разных странах… Потому и завершить его хотелось в таком же духе, и на 31-е декабря я купила себе (по совершенно безбожной цене) билет на новехонькую постановку Джекилла и Хайда в питерской музкомедии. Я бы еще подумала, потому что из-за диких цен я лишилась приятной компании, однако, когда мне предложили место № 13 в первом ряду, нельзя было не взять.

Надо сказать, вживую этот мюзикл я до сих пор не видела, знала несколько постановок, в том числе оригинальную бродвейскую, венскую и моссоветовскую, ни от одной (с точки зрения режиссуры) не в восторге. Поэтому очень много ждала от нашей версии и от режиссуры КЕРО®, который мне более чем хорошо знаком по постановкам Будапештского Опереттсинхаза.

Первым сюрпризом была программка, которую я тут же ухватила от удивления, обнаружив в ней (наконец-то!) цветной (!) вкладыш с сегодняшним кастом. Неужели молитвы поклонников западного мюзикла таки возымели действие? Внутри не обнаружилось ни одного кадра из, собственно, мюзикла, только немного биографий и фотографии участников, налепленные на представленные в сепии виды Лондона, элегантно, но не по делу. Я убедилась, что венгерские имена транскрибированы вроде бы правильно и сказала себе, что программка выглядит достойно и если в ней по традиции есть ошибки, я вряд ли их даже обнаружу, так как не настолько специалист в теме, как с Призраком или Балом… Я открыла первую страницу с биографией Уайлдхорна. Цитирую: "Американский композитор (…) Фрэнк Уайлдхорн родился 29 ноября 1959 года в Гарлеме (…) Уже в 1999 году он автор трех музыкальных спектаклей, поставленных на Бродвее — «Джекилл и Хайд», «Алый первоцвет» и «Гражданская война». А композитору исполнилось всего 22 года!" Кто это считал??? На следующей странице было написано, что Лесли Брикасс писал стихи к фильму «Виктор и Виктория» 1992 года (на самом деле, 1982), на следующей Роберта Куччоли обозвали Куццоли, в биографии Стивенсона было отмечено: «Небезынтересно, что выход первого издания «Странной истории доктора Джекилла и мистера Хайда» пришелся как раз на те годы, когда становилась необычайно популярной теория психоанализа Зигмунда Фрейда» (Фрейд в лучшем случае еще только студентом был и идеи эти только начинали зарождаться, так что промахнулись всего на каких-то сорок лет). А из биографии КЕРО® я с удивлением узнала, что он ставил «Ромео и Джульетту» С. Левая и «Элизабет» Ж. Пресгюрвика. На этом я поняла, что мы непобедимы, и закрыла программку.

В зале зрителей встретила огромная проекция в виде медленно вращающегося намеченного синими линиями человеческого мозга, которая к началу шоу постепенно приобрела объем. Очень интриговали на фоне этой жизнеутверждающей картинки веселенькие качели, украшенные сердечками, висевшие на линии занавеса. Ясно было, конечно, что понадобятся они в сцене в борделе.

Действие началось с довольно жесткой сцены в сумасшедшем доме, и, что было еще интереснее, первый «Фасад» - постоянный лейтмотив первого акта, исполняемый ансамблем в виде среднестатистических горожан Лондона – в этой версии нам был представлен прямо там, пациентами Джекилла. Эта идея мне понравилась, и вообще, Кереньи, в общем и целом, оправдал мои ожидания. Постановка чисто по-венгерски красивая, со сказочной игрой освещения, вращающимися подробно отделанными декорациями, прелестным садом, где происходила помолвка с Эммой. Качели стали одним из наиболее эффектных моментов. В сцене «Подать сюда мужчин» Люси заигрывает по ходу песни с Джекиллом, усаживает его на качели, и его довольно сильно раскачивают – он так и взмывает над первым рядом, наверняка вызывая чувство некоторого экстрима у сидящих в его траектории. Люси потом тоже качали, но гораздо мягче, тем более, что она при этом пела. Одно мне было непонятно – зачем, чтобы принять свое зелье, Джекилл-Хайд заходил в стеклянный цилиндр в лаборатории, напоминавший отельный душ и дергал за веревочку (типа спустить воду). Кстати, сделать себе укол, как это было в оригинальной бродвейской версии, выглядело бы внушительнее, чем пить препарат. Чего мне не хватало, это чисто технических фокусов, которыми была богата венская версии (вроде сжигания первой жертвы заживо или кровавого расстрела Джекилла в финале). Своего первого убиенного Хайд спихнул в какой-то люк (канализацию?), а потом поджег там внутри (с чего оно загорелось, бензином он вроде не поливал?), сталкивание жертвы под поезд выглядело и вовсе глупо, потому что имитация поезда была ростом как раз в жертву. Зато обилие взрывов и огня в лаборатории Джекилла во втором акте все это несколько компенсировало. Но вот чего я постановщикам не прощу, так это вырезанной сцены «Мир сошел с ума»! Ни в одной из виденных версии  она мне не нравится, а ведь здесь мог быть такой простор для фантазии, и мне было так интересно, как КЕРО® это представит! Собственно, именно этого эпизода я и ждала с интересом от данной постановки, поэтому всю вторую половину второго акта просидела разобиженная на всех и вся.

В интерпретации наиболее значимого эпизода – «Конфронтации» — есть и минусы, и плюсы. Джекилл-Хайд исполняют этот номер все там же, в сумасшедшем доме, окруженными толпой пациентов, которые тянутся к Хайду и отступают от Джекилла. Может быть, это и интересная идея и логически вписывается в общую канву постановки, но во-первых, они банально загораживают героя по ходу важнейшего соло(дуэта?) и отвлекают от него внимание, а во-вторых, мне всегда казалось, что этот диалог должен происходить между Джекиллом и Хайдом наедине. Просто так должно быть. Непривычно было и то, что, хотя традиционное различие в прическах использовалось, но скрупулезного соблюдения хвоста-распущенных волос здесь не было, и, и хотя в конфронтации Джекилл-Хайд принимает обычные позы и перекидывает гриву вперед-назад, но он даже не стоит к публике в профиль и такого принципиального значения, как обычно, его прическа не имеет – зритель и так должен понимать, кто перед ним в данный момент, по голосу, по движениям. И это правильно.

Традиционно слабое место российских постановок – текст. Классические «вечно-бесконечно», «наоборот-поворот» и т. д.

Очень хороши были обе героини – в моем случае Вера Свешникова и Наталья Диевская. Обычно я довольно равнодушно отношусь к дамским партиями, тем более лирическим, но здесь нельзя не признать – очень девушки хороши. Правда, мне не понравилось то, что в линии Люси не ощущалось притягательности Хайда для последней. Создавалось впечатление, что она влюблена в Джекилла, а Хайда просто смертельно боится и терпит его, потому что у нее нет выхода. А ведь должно быть иначе. Пара Джекилла – Эмма, а Люси – девушка Хайда, и между ними должна быть определенная химия, эта идея выражается прежде всего в дуэте «Опасная игра». Здесь же, хотя они поют «Мы играем с огнем», Люси угрожает ему ножом. Если для нее в этих отношениях нет притягательности, то это уже никакая не игра с ее стороны. А значит, искажается смысл сцены, да и всей Люсиной линии.

А теперь о главном.

В коридорах перед шоу то и дело слышалось: «Как это сегодня не Ожогин?», и в принципе мне было бы интересно посмотреть Ожогина в этой роли, но на тот момент я и шла с расчетом, что в праздничный день будет первый состав – Кирилл Гордеев, в качестве Герберта сорвавший больше всего аплодисментов на премьере Бала вампиров. И на парня было просто приятно смотреть в этой роли. Очаровательно молодой, высоченный – реально под два метра, положительный насквозь – здесь Джекилла (но что странно, и Хайда) сделали еще положительнее, чем обычно. В мюзикле Джекиллом руководит лично-благородная цель, он изобретает свой препарат как способ лечения шизофрении, чтобы вернуть к жизни собственного отца, и если обычно этот факт звучит только в прологе, то в данной версии Джекилл за своими проблемами об отце не забывает, навещает его по ходу сюжета и в последних своих словах просит у него прощения. И даже Саймона Страйда он не убивает, так, на пол роняет, и все. Правда, надо признать, отстаивать свою точку зрения он совершенно не умеет: что удивляться, что правление отказало ему, если он явился на собрание, сходу устроил истерику, обругал всех последними словами, а потом: «Ну дайте, ну пожалуйста…» Я бы тоже ему отказала.

Видимо, спохватившись, что правление выглядит вполне себе положительным, его членов потом постарались представить нам в самых черных красках (ой, как хороша была Гогитидзе, уже получившая Золотую маску за Ребекку в Балу, очень хороша! Один осуждающий взгляд на целующихся свежеобрученных на праздничной фотографии чего стоил…) Священник заказывает себе у Спайдера нимфетку, остальные ходят в эротический клуб и презирают благотворительность… Что как бы целиком и полностью оправдывает их убийства Хайдом, потому как паразиты они и извращенцы. А Саймон Страйд в исполнении Новицкого не вызывает никаких отрицательных эмоций, просто он любит Эмму, и, естественно, не пылает теплыми чувствами к сопернику. Наверно, его оставили в живых, чтобы было кому Эмму потом утешать. Вот кто был замечательно меееерзкий, это Спайдер-Колпаков. Хотя меня удивило, что один из официальных равноправных Джекиллов (не замена на всякий случай, насколько я понимаю) исполняет одновременно такую маленькую роль. Роль, правда, несколько раздули, видимо, специально для Колпакова, и чувствовалось, что он себя ощущает звездой J

В общем, и Джекилл хороший, и Хайд лапочка, санитар леса. Только с Люси у него как-то не сложилось. И, честно говоря, в этом ключе, я не чувствовала между обоими персонажами должной разницы. По крайней мере, того, чего я ждала, я не увидела, вернее сказать, не услышала. Гордеев играл хорошо, собственно, играл на пределе возможностей, а может быть, и дальше, это чувствовалось, и за это можно сказать только – решпект, решпект. Но что если именно эта роль требует еще большего? И я не уверена, что кто-либо из наших исполнителей может с ней справиться. Это, конечно, чисто мое впечатление, но из всех Джекилл-Хайдов, что я слышала, по моим ощущениям, с ролью справлялись только баритоны. Куччоли, Борхерт, Фриман. Были и великолепные тенора, у которых Джекилл звучал дивно, но Хайд каждый раз оказывался неубедителен – вокально, по крайней мере. Помнится, при первом просмотре, Борхерта, когда он впервые появляется в борделе в образе Хайда и на заднем плане требует шампанского, я по голосу вообще не узнала. И так оно и должно быть – два совершенно разных человека. И вот этого я у Гордеева не услышала, как он ни хрипи-рычи. Потому что хрип-рычание не изменяют голос/образ. В некоторых местах, как мне показалось, его голос даже изменяли технически, вроде добавляли эхо, чтобы звучал хайдистее – такого я еще нигде не слышала.

В общем и целом, не без претензий, но впечатление положительное и просто очень приятное и очень красивое шоу – интересующимся смотреть обязательно. 

АВТОРСКАЯ КУКЛА "КОМИК БЕЗ УЛЫБКИ"

По случаю новой «киношной» композиции, продолжаю рассказ о звездах немой комедии. На этот раз моделью стало мое давнее – с юности – увлечение, знаменитый «комик без улыбки» или «the Great Stone Face», Бастер Китон.

На самом деле, композиция эта была задумана уже давно – когда я лепила фигурку Ллойда, но я почти целый год собиралась с духом, поскольку представляла себе нечто грандиозное: композиция должна была включать … паровоз! Не настоящий паровоз, а такую миниатюру в миниатюре, по возможности, в деталях.

У меня паровоз прочно ассоциируется с этим поистине гениальным артистом – большим любителем механики, да, думаю, и не только у меня.  Старинный паровоз  Западной и Атлантической  железной дороги марки «Дженерал» (в традиционном русском переводе «Генерал») стал одним из брендов Китона как мастера немого кино, одним из центральных персонажей его самого знаменитого фильма и участником самого дорогостоящего киноэпизода бурных 20-х.

Орсон Уэллс говорил об этом фильме: ««Генерал» - величайший фильм о гражданской войне всех времен. Это величайшая комедия всех времен. Да это просто величайший фильм всех времен!»

И, как и в случае с Ллойдом, лучший фильм которого я посмотрела первым и была сразу и наповал сражена его обаянием и храбростью, именно «Генерал» стал первым фильмом, который познакомил меня с Бастером Китоном, да, собственно, и с немым кино. Было это в глубокой юности, наверно, в эпоху «Русского видео», когда по ночам крутили утянутые неведомо где и какими путями заграничные фильмы. И впечатление было настолько сильным, а главное, неожиданным, что не выветрилось до сих пор. И к паровозам я в какой-то мере тоже осталась неравнодушна. А вот для самого Китона этот шедевр обернулся злым роком… Впрочем, по порядку.

Джозеф Фрэнк Китон появился на свет в 1895 году в семье актеров водевиля – что-то вроде бродячего цирка. Они раз’езжали по ярмаркам, разыгрывая комические сценки. И гвоздем их выступления был момент, когда Китон старший швырял своего маленького сына в зрительный зал. В три года Китон младший уже умел падать, не разбиваясь.

Поскольку взрослые об’ясняли ему, что не следует смеяться в процессе, потому что публика тогда не реагирует должным образом, с детства Китон тренировал неподвижно-скорбное выражение лица, ставшее впоследствии его личной маркой.

Известно, что родители его были знакомы со знаменитым фокусником Гарри Гудини, и есть такая легенда, что именно Гудини подарил Китону его будущий псевдоним. Гудини был в гостях у супругов Китон, когда двухлетний карапуз ухитрился скатиться по лестнице со второго этажа и как ни в чем не бывало вскочил и пошел себе. "That was a real Buster!" – воскликнул по легенде Гудини, или что-то вроде этого (Бастер – чудо, нечто удивительное, но по словам самого Китона, в то время это слово означало именно падение, грозящее травмой).

Во время Первой мировой Китон отправился на фронт добровольцем, однако в армии быстро распознали его истинный талант, и его задачей стало развлекать соратников и руководящий состав художественной самодеятельностью.

В 20-е годы его карьера стремительно развивалась. После многочисленных двухкатушечных двадцатиминуток, стали выходить великолепные полнометражные фильмы, такие как «Три эпохи» (Three Ages), где представлена история любви и соперничества на всех ее классически банальных этапах в первобытном обществе, в Римской империи и в «наше время» (представишь, что с момента этой «современности» прошло уже почти сто лет, и просто дух захватывает!) или «Наше гостеприимство» (Our Hospitality), где рассказывается о вендетте между двумя южными семьями и последний выживший отпрыск одного семейства оказывается в гостях в доме своих злейших врагов.

Никто не умел лучше Китона придумывать гэги – отдельные смешные эпизоды, на которых строятся сюжеты слэпстика. Хорошие гэгмены ценились высоко, и любой продюсер отдал бы правую руку за то, чтобы нанять такого мастера как Китон, однако – увы – он снимал собственные фильмы и писал для себя.

Честно говоря,  просмотрев все фильмы Китона и Ллойда, я пришла к выводу, что Ллойд мне все-таки симпатичнее и сюжетами своими, и силой характера. Ллойд был большой умница и всегда держал под контролем и свое производство, и свою жизнь – все-таки женился он лишь однажды, раз и навсегда. И в кинопроизводстве он не сделал ни одной ошибки – против него был ход времени и исторические обстоятельства, однако любой из своих работ он мог бы гордиться.

С Китоном получилось иначе. Он совершил несколько более чем досадных ошибок, практически разрушивших его жизнь и работу. Одной из них стал его первый брак.

Натали Толмэдж  происходила из актерской семьи. Одна из ее сестер, Норма Толмэдж, заложила долгую традицию, случайно наступив в мокрый асфальт перед Ктиайским театром в Голливуде и оставив там свой исторический след. Сильно подозревают, что именно она стала прототипом Нормы Дезмонд, героини легендарного фильма 1950 года (а впоследствии и грандиозного мюзикла лорда Эндрю Ллойд Уэббера) «Бульвар Сансет» (Sunset Blvd.).  Натали же ничем особенно выдающимся себя не зарекомендовала, в историю она вошла в основном своими фантастическими тратами на наряды и т. п., поглощавшими чуть ли не половину доходов ее знаменитого супруга, а доходы, надо думать, тоже были немалые. После рождения двух детей Натали потребовала, чтобы Китон перестал посещать ее спальню, после чего подала на развод в самый тяжелый для карьеры Китона момент.

Вероятно, у каждого своя правда, но впечатление, которое произвела на меня эта дама в том единственном фильме Китона, где она сыграла главную роль («Наше гостеприимство») можно легко выразить одним словом: стерва. Крупными буквами, написано на лице. Хотя героиня ее по сюжету таковой вовсе не является. Надо, однако, признать, с героинями своими, независимо от личных взаимоотношений, Китон на съемках не церемонился, не щадя ни себя ни других ради получения нужного эффекта.   

Раз уж снова зашла речь об этом фильме, действие которого происходит в тридцатые годы XIX столетия, надо упомянуть, что в нем тоже присутствует паровоз, причем, не просто какой-нибудь, а первый паровоз в истории – знаменитая «ракета» Стивенсона. Фантастический состав из доисторического локомотива и двух поставленных на рельсы карет воспринимается как помесь железнодорожного поезда с дилижансом. Китон был помешал на машинах.  Механизмы играют важную роль в его фильмах, он даже приобрел списанное на слом судно, чтобы снять о нем фильм («The Navigator»), вдоволь  налазившись по всем помещениям, включая котельные в машинном отделении. Кстати, лазал, карабкался, падал, тонул он всегда сам. Если Ллойда в  отношении трюков ограничивали продюсеры – впрочем, Ллойд уже был меченый, и ему было меньше доверия, то Китон до поры до времени сам распоряжался съемками, впрочем, он ведь был профессиональным акробатом. Если на площадке что-то шло не так, операторам Китона полагалось не отходить от камер, даже ради спасения его жизни. Технический сбой мог обеспечить неожиданно интересный кадр. И бывало, что на съемочной площадке складывалась  ситуация, когда на пленке могла быть старательно заснята смерть режиссера.  К боли Китон тоже относился равнодушно.  Во время съемок фильма «Шерлок младший» (Sherlock Jr.) внезапно обрушившейся на него струей воды режиссеру выбило шейный позвонок. Несколько лет после этого Китон продолжал работать, испытывая постоянные головные боли, пока причина не была случайно обнаружена.

В 1926 году на экраны вышел наиболее значительный фильм Китона. «Генерал». Сюжет этого комедийного боевика с умопомрачительными погонями на старинных паровозах, основан на реальном эпизоде Гражданской войны, оставшемся в истории как «Великая локомотивная погоня» (Great Locomotive Chase), когда северяне угнали у южан паровоз и отвели на север, по пути нанося как можно больше ущерба Западной и Атлантической железной дороге. Главный герой фильма Джонни Грей получает отказ у своей невесты, поскольку представители армии южан не берут его добровольцем на фронт, рассудив, что в качестве инженера он может принести больше пользы Югу, оставаясь живым и целым, однако любимая девушка видит в нем труса и уклониста. Джонни достается шанс проявить себя, когда шпионы янки похищают паровоз, который он обслуживает, и заодно случайно оказавшуюся в багажном вагоне невесту. Джонни пробирается в штаб врага, с триумфом возвращается домой на «Генерале» со спасенной невестой и расстраивает планы противника, предупредив своих о грядущем наступлении и обрушив за собой железнодорожный мост вместе с вражеским составом. Эти несколько секунд и стали самым дорогим киноэпизодом 20-х годов. Паровоз действительно рухнул с горящего железнодорожного моста – деревянного, но вполне действующего. Возможности сделать дубль у Китона не было. Но тогда по-другому снимать и не умели – до игрушечных катастроф еще не додумались, а наложения кадров избегали, желая видеть на экране реалистичную картину.

Тем не менее, «Генерал» не имел ожидаемого успеха. Фильм оказался неожиданно глубоким для своего жанра, и у публики, рассчитывавшей на легкое развлекалово, энтузиазма не вызвал. Продюсеры стали опасаться доверять Китону большие проекты, и в конце 20-х годов актер был вынужден подписать кабальный контракт с МДжиМ. Китону позволили завершить уже задуманный проект – «Кинооператор» (Cameraman), ставший одним из лучших его фильмов, однако фильм этот был снят поздновато – Китон, как и многие режиссеры 20-х годов, не оценил значимости появления звука.  В год, когда Китон снимал «Кинооператора», Ллойд уже выпустил свой первый звуковой фильм – впрочем, и его карьеру в 30-е годы это не спасло. Китон в опасный момент экономического кризиса и параллельного стремительного развития кино и изменившихся запросов публики оказался в относительной безопасности – под крылышком МДжиМ, хотя для него как для мастера, независимого режиссера, да и вообще как для личности это положение оказалось почти смертельным. Его использовали как бренд, как известное имя, как популярного актера, не более того. Как режиссера студия его не рассматривала. Ему было запрещено самостоятельно исполнять трюки. Китон был вынужден сниматься в роли бестолкового растяпы в дурных комедиях. Мало того, эти фильмы шли на экспорт и по тогдашней традиции их не дублировали, а сразу снимали в нескольких версиях на разных языках, уже по ходу съемок удаляя сцены, которые в странах-заказчиках не желали видеть. «Мало того, что снимаем белиберду, так еще и по три раза!» - переживал актер. На съемках одного из фильмов, в палаточном городке, где поселились актеры, Китон оформил свое обиталище в виде собачьей будки, намекая на свое положение «на поводке» студии. Мало того, по контракту ему было запрещено улыбаться на публике – уж если неподвижно-скорбное выражение лица было его личным брендом, он должен был соответствовать этому бренду постоянно.

Как раз во время этого тяжелого для Китона периода его жена начала бракоразводный процесс, обошедшийся ему практически во все его состояние. Китон запил. Всерьез. До такой степени, что несколько лет жизни впоследствии полностью выпали из его памяти, оставшись абсолютным «блэкаутом» — черным пятном. Где-то в период этого блэкаута, когда Китон был на некоторое время даже изолирован от общества, одна медсестра ухитрилась женить его на себе, чего он особо не заметил. Естественно, брак был недолгим и стоил ему тоже немалых средств. И все же он продолжал сниматься, хотя работать с ним становилось все тяжелее. Говорят, что только благодаря его профессионализму высочайшего класса фильмы удавалось доводить до конца, так как трезвым его на площадке не видели никогда. Впрочем, по фильмам это видно.

В конце концов МДжиМ выставила Китона за порог, не дождавшись окончания срока контракта. Актер протрезвел, вздохнул с облегчением и отправился в Париж, где снялся в очень неплохой комедии «Король Елисейских полей» (Le Roi des Champs-Elysées) с двойной ролью. Там он изображал недотепу, мечтающего стать актером и получившего по блату крохотную роль заключенного, и опасного гангстера, сбежавшего из тюрьмы в день спектакля, из-за чего их, естественно, перепутали. Фильм отличают неожиданное смешенье французского юмора и чисто Китоновских гэгов и очень аккуратно снятые экшновые сцены, где двойники едва-едва не оказываются в одном кадре. И что любопытно – классический злодейский образ пошел бы Китону невероятно, с его неизменно мрачной физиономией, в этот раз перечеркнутой шрамом, и глубоким хрипловатым – истинно французским – голосом. К сожалению, в фильме его героев дублировали, стараясь подражать, но не всегда удачно, и только в одном эпизоде почему-то слышна одна фраза настоящим голосом Китона, да еще по-английски. Впечатляет эпизод, в котором один из «братков» дружески ударяет героя по спине, когда тот держит в руке стакан виски, виски выплескивается, и Китон ловит(!) жидкость стаканом. Я думала, такое делают только в мультфильмах. Вот он где, профессионализм… Но самое примечательное в «Короле Елисейских полей» - последние секунды финала, где Китон… улыбается. И какая же красивая у него была улыбка! Бренд брендом, но что-то американское кино на этом потеряло…       

      

Только в 1940 году Китон встретил Элеанор Норрис,  сумевшую отучить его от алкоголизма, и в возрасте сорока пяти лет его жизнь наконец устроилась.

Он продолжал играть в кино, часто – эпизодические или камео-роли. Выступал с собственным юмористическим шоу на телевидении. Меня поразили две небольших роли его карьеры второй половины века. Одна из них – роль в знаменитой драме «Бульвар Сансет».  Героиня фильма, Норма Десмонд – суперзвезда немого кино, в пятидесятые годы она уже не молода, не интересна новой публике и всеми забыта, уйдя от реальности, она живет прежними мечтами и воспоминаниями в своем собственном мире, в роскошном особняке на бульваре Сансет, пересматривая фильмы с собственным участием. Вечерами Норма играет в бридж с тремя своими старыми товарищами, такими же артистами двадцатых годов, как и она сама, тоже постаревшими и забытыми. Трое актеров, которые составляют ей компанию – как раз такие экс-звезды, изображающие самих себя, и Китон – один из них. Верен своему экранному образу, он хранит каменное выражение лица и не произносит ни слова. Но мне пришло в голову, какое же надо иметь чувство юмора, чтобы согласиться сыграть такую роль, признавая собственное поражение в битве со временем и переменами! Ведь героине фильма как раз не хватило на это сил, и, взглянув правде в глаза, она сошла с ума…

Последней ролью Китона была роль Эррониуса в киномюзикле Стивена Сондхайма «Происшествие на пути к Форуму» (A Funny Thing Happened on the Way to the Forum). О самом фильме я умолчу – при всей любви к жанру мюзикла и всех попытках понять творчество Сондхайма я только снова и снова убеждалась, что это абсолютно не мой автор. Китону на момент этого фильма 70 лет, однако он бегает и комично падает, делает простые трюки, с тем же азартом и ответственностью, что и во все времена. Помнится, когда в одном из поздних фильмов Китону предложили дублера для подобных эпизодов, он отмахнулся: «Да что вы, я всю жизнь этим занимаюсь!» Так, видимо, было и с «Форумом». Правда, выглядит он там так, что можно смело снимать в каком-нибудь хорроре. Без грима.

И уже посмотрев фильм, я узнала, что съемки эти шли за два месяца до смерти актера. У Китона был рак легких, только он сам об этом не знал – от него скрывали. Китон и умер, так и не узнав, что умирает, готовясь к новым работам и не давая себе поблажек. И наверно, это было самым правильным завершением жизни выдающегося мастера, чьи шутки, захватывающие дух трюки и каменное лицо и сейчас, почти сто лет спустя, не забыты и могут многое сказать современному зрителю, ибо в них заключено настоящее искусство – дерзость, смелость и профессионализм высочайшего класса.   

Мой миниатюрный Китон сидит на тендере своего знаменитого паровоза, в деталях соответствующего паровозам того типа, и держит на коленях обезьянку - верного товарища его героя из фильма "Оператор". Размеры фигурки 16 х 17 см, паровоз прикреплен свободно, поворачивается и при необходимости отсоединяется. 

The figurine can be purchased here: