КАМЕННЫЙ ТЕАТР

В очередной раз попав в Зальцбург, я сказала себе, что непременно возьму велосипед и доеду до Хелльбрунна – это местный Версаль-Петергоф, только маленький, по размеру Зальцбургу – и пофотографирую замок Аниф – прелестную неоготическую игрушечку, где в свое время снимали интерьеры Звуков музыки.

Путешествие в Аниф окончилось тем, что я завязла в непролазных безлюдных болотах и еле успела выбраться оттуда до темноты. Я знала, что замок этот – частное владение и туда никого не пускают, но думала, хоть издали посмотреть можно будет, он ведь на озере… Оказалось, что замок упрятан за глухой забор вместе с озером и окружающим лесом, так что мне достался только кусочек крыши. Зато Хелльбрунн, от которого я,  выросши в Петергофе,  не ожидала ничего особенного, преподнес неожиданный потрясающий сюрприз. 

Ведет туда роскошная Хельбруннер Аллее – длинная аллея, идеальное место для хорошей прогулки или краткой, но приятной поездки.  По пути проезжаешь мимо замка Фронбург,  где снимали фасады виллы Трапп в Звуках музыки (если центр Зальцбурга напичкан Моцартом, то окрестности – декорациями к знаменитому фильму, о котором зальцбуржцы до последнего времени знать не хотели).

Окинув взглядом симпатичный небольшой дворечик Хеллбрунна, небольшой парк и упрятанные за решетку Вассершпиле – очевидно, шутихи,  полагающиеся за отдельную плату и не работавшие то ли по причине холода, то ли за отсутствием публики.

Для меня вопрос о шутихах в любом случае был не актуален, так как последние деньги ушли на залог за велосипед, и я полезла в горку над парком, где обещалась обзорная площадка. Подъем был почти как в Вишеграде, но во много раз короче, а с уютной площадки открывался отличный вид не столько на сам Хелльбрунн, сколько на недалекую крепость Зальцбурга: чтобы полюбоваться замком над городом, всегда стоит отойти подальше. На этом достопримечательности Хелльбрунна как будто исчерпались. Прикидывая с высоты, в каком углу парка я припарковала своего железного конька, я собралась спускаться, когда на глаза мне попался указатель, устремленный вверх в гору с интригующей надписью Steinestheater – каменный театр. Не говоря уже о том, что я всегда настораживаюсь при слове «театр», словосочетание было смутно знакомым, вроде я об этом что-то читала и вроде это было что-то стоящее.

Через несколько минут тоскливого под’ема в крутую горку в однообразном лесу (как будто ты не в сердце Европы, а где-нибудь в Токсово, только без деревянных штучек), я уже засомневалась, что это что-то стоящее, но мне вовремя попалась на глаза многообещающая надпись:  «Опасно для жизни, не сходите с тропы!» После такого соблазнительного предупреждения повернуть назад, конечно, было никак нельзя.

И Штайнестеатр не разочаровал: это оказалась глубокая пещера в толще горы, и в ней – то ли полностью, то ли отчасти грубо вырубленный в камне зал со сценой, готовыми пещерными декорациями, на вид по большей части состоящими из минеральных отложений, и за ними – каменные лесенки, переходы, кулисы.  Этакая эстрада для кроманьонской художественной самодеятельности.

И что было самое поразительное, осмотрев еще одно соблазнительное напутствие (Под собственную ответственность) и спустившись вниз лазать по каменному лабиринту кулис, я обнаружила вбитую в стену табличку: «Здесь в 1617 году при князь-архиепископе Маркусе-Зиттикусе состоялось первое представление оперы на германской земле». Вот тебе и кроманьонская эстрада… 

НА АВТОБУСЕ В XV ВЕК

Волею судеб оказавшись этой осенью в Будапеште, я исполнила свою давнюю мечту – побывать в мадьярском Вишеграде на излучине Дуная и посмотреть единственное памятное место князя Дракулы, находящееся за пределами Румынии – Соломон-торонь, Соломонову башню.  Считается, что в этой башне Влад Цепеш провел двенадцать лет пленником короля Матяша Корвина. Впрочем, в тюрьме князь, очевидно, не очень скучал, если вышел он оттуда мужем сестры короля.

Час на автобусе из Будапешта, остановки не об’являются, останавливается автобус по требованию, график соблюдает приблизительно, сидишь и нервно думаешь, как опознать нужную остановку… На автовокзале дама, сидевшая рядом на скамейке, что-то приветливо залопотала magyarul,  поняв ее искательный взгляд на мое запястье и уловив что-то про «хань ора», я показала ей часы. Я, конечно, моглааааа бы сказать, сколько времени по-венгерски, но это потребовало бы прежде всего получаса математических расчетов… Дама оказалась разговорчивая, а на мое печальное «сорри» искренне удивилась и спросила почему-то: Nicht ungarisch?   Интересно, у меня какой-то «немецкий» вид? В Германии меня постоянно убежденно спрашивают что-нибудь в смысле: Вы ведь в Германии живете?..

Я сумела выскочить из автобуса как раз под башней и некоторое время удовлетворенно бродила вокруг нее в обществе еще двух странных людей, которым от нее что-то было надо, но башня оказалась без об’яснений закрыта.

Бросив попутчиков наслаждаться атмосферой, я поднялась выше на гору – в списке местных достопримечательностей далее значился Феллегвар, средневековая крепость на верхушке высокой горы с «драматическим» видом на ту самую излучину. 

Дорога в Феллегвар выглядела так: от нормального асфальтированного пути, ведущего в неведомый населенный пункт,  отходит выше по склону деревянная лесенка в несколько ступенек, отмечая начало пути, на случай, если мы не поверим указателю, направленному в глухой лес без особых намеков на тропу или что-то в этом роде.  После долгих раздумий я все-таки поверила этой лесенке и стала подниматься в лес.

Крепость ставили с умом – если кто хотел ее взять штурмом, им не позавидуешь. Путь был страшный – крутой склон, то и дело исчезающие в камнях и корнях намеки на едва протоптанную тропку, и в особо трудных местах, когда измученный путник с отчаянием задумывается, не идет ли он вовсе по случайному руслу высохшего ручья – трогательные синие крестики на деревьях. Мол, верным путем идете, товарищи.

Когда, заливаясь потом, я добралась до ворот наводненного туристами Феллегвара, то словно попала в иной мир. Нормальные люди, конечно, добирались автобусами, но это, разумеется, не для искателей приключений…

Крепость оказалась прелестная, по-европейски маленькая и уютная, с аутентичной экспозицией: осадные орудия наготове под стенами, колодки во внутреннем дворе, залы с восковыми фигурами – застывший танец под постоянно играющую средневековую музыку, экспонаты на темы охоты, быта и оружия. Тщательно продуманный маршрут, который вовсе не обязывает им следовать, но любопытному посетителю не позволит пропустить ни одного уголка крепости. И конечно, шикарные виды на величавую реку с многочисленных уровней крепостных стен. 

"Подходи, не стесняйся!"

В город я спускалась другой тропой, издевательски каменистой, которая внезапно и очень уместно перешла в Путь Страстей – под’ем, уставленный изображениями, в данном случае, барельефами, на тему крестного хода. Более чем уместно. Завершался путь (а в моем случае начинался) простым черным крестом уступе горы, у подножия которого светлели белые лилии. 

Что любопытно, эта дорога тоже была отмечена синими значками на деревьях, но с этой стороны не крестиками, а черточками, то есть значки можно было прочитать как «плюсы» со стороны Соломоновой башни, и «минусы» со стороны города. Что бы это значило, осталось загадкой. Или такой мадьярский юмор?

Свалившись с горы в самом центре городка, я принялась искать руины дворца Матяша на Фё утце, то есть Главной улице, которую не сразу удалось опознать как таковую… Впрочем, эта типично деревенская улочка оказалась неожиданно длинной, и когда я уже уверилась в том, что как обычно прозевала этот дворец между какими-нибудь огородами, руины внезапно возникли передо мной во всем своем великолепии.  Венгрия не устает поражать извечной тягой к величию, пышности, обширным пространствам – редкое явление для Европы. У Матяша должен был быть роскошнейший двор – масштабы дворца  феноменальны для XV столетия.  И ведь это только руины,  лабиринты пустых помещений со скупой аутентичной меблировкой в нескольких полностью сохранившихся залах, гигантская лестница, ведущая в пустоту  обрушенных стен, и одинокий восстановленный фонтан в прекрасном восточного духа дворике. Одиночество и ностальгическая грусть по чужому, но оттого только более манящему прошлому…

Я долго бродила пустынными залами, время от времени натыкаясь на разрозненных представителей одной семьи, которую тоже каким-то чудом занесло в этот печальный памятник блестящей эпохи, да на уже знакомую по Соломоновой башне пару – как тесен мир… в Вишеграде.

И осталось от поездки странное грустное и светлое настроение…

ОКРЫЛЕННЫЙ БОРХЕРТ

Пребывание в Вене ограничилось в этот раз посещением маленького камерного театрика Акцент в квартале Видень, где происходил концерт Томаса Борхерта Borchert Beflügelt, то есть «Борхерт окрыленный». Как я и ожидала, программа состояла из песен, написанных самим Томасом, джазово-свинговой направленности, многие из них я уже знала, и это совершенно не моя музыка. Однако байки, которые рассказывал Томас, были на мой вкус интереснее песен, и любопытно было просто оценить, насколько этот человек разносторонне талантлив.

Концерт был неожиданно долгим для такого камерного действа – два часа, не считая антракта, притом что никаких гостей у Томаса не было, только он и рояль (он хороший пианист). Здесь я впервые услышала из первых уст давно знакомую историю о том, как четырехлетний Томас Ульрих впервые услышал где-то Оду к радости, впервые сел за рояль и сходу ее узнаваемо подобрал. Ну Моцарт!

В двенадцать лет он написал свой первый популярный номер, он сыграл нам эту песню – и звучала она вполне себе, как нормальная эстрадная песня, отнюдь не детский лепет. Много рассказывал Томас о началах своей музыкальной карьеры, игре на пианино по барам (следует сценка, в которой изображается пьяный клиент, требующий какую-то невозможную песню, и находчивый музыкант, тут же складывающий ее из чего придется). Первая пластинка англоязычных песен, выпущенная под именем «Том Рид» (продюсер едва в обморок не упал, услышав, его настоящее имя (Томас Ульрих Борхерт? И не надейся!)… Песня, написанная лет в 18, которая непременно должна была прославить его…  Томасу ни в каком сне бы не приснилось, что однажды он станет суперзвездой немецкоязычного мюзикла, а его собственное творчество так и будет ограничено камерными концертами для фанатов. Правда, фанаты собрались со всего немецкоязычного пространства (и не только – знал бы он! Право, хотелось ему сказать, но ждать по некоторым причинам было некогда, меня и так потеряли на этом концерте), и приличные билеты на каждый его концерт раскупаются за полгода.

Еще поражало обилие импровизаций – как музыкальных, так и в текстах. На бис он даже предложил залу кинуть ему ключевые слова – мол, он напишет песню специально для нас, прямо сейчас. Конечно, у него была заготовка с нарочно абсурдным текстом, но предложенные слова были вполне логично подставлены в историю.

Меня особенно порадовала веселая песенка о том, что отпуск нужно проводить на собственном балконе (а то отели, перелеты – сплошной стресс, куда лучше просто остаться дома, когда все вокруг как раз уехали), и уморительный рассказ о пробах на роль дер Тода:

 «Вот я вас совсем не вижу. Вы-то меня видите, хотя, вероятно, вы не видите мои глаза… Ну да, то, что моя жена называет «дуги примата» (намек на мощные надбровные дуги). Помнится, когда я проходил пробы на роль дер Тода, я должен был петь Последний танец, я изображал такого, знаете, соблазнителя. И вот я начинаю, как мне видится: Es ist ein altes Thema, doch neu für mich… И тут Гарри Купфер: "Нет-нет, юноша, надо как-то по-другому!" Я начинаю снова… Купфер: "Нет, так дело не пойдет! Ты ее убивать пока еще не собираешься!" И знаете, что я сделал? – брови полукружьями взлетают высоко вверх, глаза широко раскрываются, вид получается смешной до невозможности, - И Купфер сказал: "Вот, именно то, что надо!" А теперь, пожалуйста, свету в зал! – он оглядывает зрителей, снова задирая брови: - Так вооооот вы какие!»

Вот такой был опыт камерного, с очень дружеской атмосферой, концерта.

ПРИЗРАК ПОДЗЕМКИ В БУДАПЕШТЕ

За целых три дня в Будапеште я твердо рассчитывала посмотреть в Опереттсинхазе что-нибудь с моим любимым мадьярским актером Собу П. Сильвестером, и неприятной неожиданностью оказалось то, что два дня из трех Опереттсинхаз был закрыт, а в третий шел Ghost. Честно говоря, я не горела желанием смотреть Госта. Я согласна, мюзикл неплох как перенос фильма на сцену, но ведь, право, не настолько уж шедевральный фильм, чтобы переносить его куда бы то ни было… Сильвестер ожидался, но в маленькой роли Призрака подземки, а накануне поездки оказалось, что в мой день вдобавок будет другой каст – ни Собу, ни Долхои, ни Мисароша, только неведомая мне молодежь, от которой мне вовсе ничего не было надо. Но отступать было уже некуда – альтернативой являлась лишь Мэри Поппинс, о которой я не знала ничего (не о самой Мэри Поппинс, разумеется, а о мадьярской интерпретации… Суперкэллифраджилистик magyarul должно звучать сильно). Поэтому оставалось только стиснуть зубы и отправиться созерцать мадьярскую интерпретацию Вупи Голдберг.

Так что воскресным вечером я в очередной раз направилась к сладкому на вид кремово-завитушесто-розовому зданию на Нодьмезё утце, перед которым приветливо поглядывает со скамеечки Кальман, раскрывая объятья желающим сфотографироваться (какие все-таки очаровательные памятники в Будапеште!). 

И, как это всегда бывает, когда ничего особенного не ждешь, получила массу удовольствия. Нет, такого бурного восторга, как немецкоязычные, венгерские постановки у меня не вызывали пока что ни разу, но было хорошо. Во всяком случае, по моим впечатлениям, то, что видела, ничем не уступало специально просмотренной на видео Лондонской версии.

Первой радостью был вывешенный при входе все-таки первый каст с неизменно голосистым и густобровым Долхои Аттилой во главе. Все были на своих привычных местах – Вагу Бернадетт  в роли героини-как-ее-там-зовут?, Мисарош Арпад Жолт в роли злодея. Все-таки когда все спектакли играются одной труппой и у каждого актера имеются уже устоявшиеся амплуа, спектакль воспринимаешь не как историю каких-то персонажей, а именно как очередную сходку хорошо знакомых людей со своими характерами и всегдашним образом действий. Понятно, что для Сильвестера с его готишным флёром (моя знакомая в Канаде говорит о нем не иначе как scary или sinister, и наверно, ее тянет перекреститься) здесь и не было других доступных ролей, кроме Метру селлема, где он вполне соответствовал образу из фильма, как обычно, удерживал весь вес Аттилы одной рукой и как обычно производил мощное впечатление – хорошо, только мало. 

Зато был очень приятно проведенный вечер, хорошего качества пение, по-мадьярски красивые декорации и костюмы, по-мадьярски отточенная хореография. Неожиданно здорово звучали белые мадьярские девушки, изображавшие негритянское пение, Вупи Голдберг промелькнула в проекции для смеха, в череде штатовских знаменитостей. Мадьяры в очередной раз поразили бесшабашностью и бесстрашием, когда Аттила пел, стоя (разумеется, без всякой страховки), на высокой и узенькой стенке с колесами, которую между тем петлями возили туда-сюда по сцене… 

Поскольку мне непременно надо было подойти к SD, а не ожидая первого каста, я не озаботилась заранее выяснить, где она находится (далеко на соседней улице, сама бы никогда не догадалась), весь антракт я пыталась добиться от служащих вразумительного ответа. Ответа я добилась – в который раз убедившись, что нет более гостеприимного и готового пойти навстречу народа, чем венгры, – но преодолеть языковой барьер оказалось крайне сложно. Спрашивается, это правильно, что все служащие одного из главных театров Будапешта говорят только и исключительно magyarul? Они ведь для чего-то делают англоязычные субтитры… Правда, субтитры как заглючили в середине второго акта, так никто их исправлять и не стал. Стоило кому-нибудь открыть рот, как наверху появлялась надпись: ошибка № такой-то. Впрочем, вряд ли в зале были еще немадьяроговорящие зрители, кроме меня и моей спутницы…

В общем и целом, Гостом венгры неожиданно порадовали, вечер оказался без эмоциональных всплесков, но зато спокойно-приятный и веселый, с ощущением какой-то легкости в воздухе и праздника. Как оно, наверно, и должно быть, по посещении Оперетты…

ICH BIN WAS ICH BIN!

 Из-за неимоверной занятости только сейчас дошли руки рассказать о сентябрьских впечатлениях.

Чтобы ко мне никаких претензий :)

После конца второго акта публика расходилась из зала, обмениваясь потрясенными взглядами – после ярких и убийственно смешных мизансцен этот крик абсурдной фигуры в узком черном платье, натянутом на атлетические плечи, и пышном парике: «Я есть то, что я есть и хочу лишь немного справедливости!» буквально выворачивал душу наизнанку. 

В Ландестеатре Зальцбурга 21 сентября состоялась премьера «La Cage aux Folles», «Клетки для безумцев», новой постановки бродвейского мюзикла 1983 года, заслужившего в свое время уйму Тони. Режиссер Андреас Герген уже много лет мечтал поставить этот мюзикл, но и не предполагал, насколько актуальной окажется премьера. И более чем подходящий исполнитель для центрального образа, вокруг которого строится весь сюжет, трансвестита Альбена, имелся под рукой: Уве Крёгер принимает участие уже в четвертой подряд постановке этого режиссера и не далее как в прошлом году он  выступал на сценах Мюнхена и Мерцига в роли-травести – в качестве Эдны Тернблад из Хэйрспрэя, закомплексованной по причине лишнего веса американской прачки. Здесь лишнего веса не наблюдалось, только бугры от души накачанных мускулов под летящими шелками и страусиным пухом…

Я впервые присутствовала на европейской премьере, и впечатления были… прикольные. Сплошь вокруг смутно знакомые лица – люди, имеющие отношение к австрийской мюзикловой продукции, или просто знаменитости, мелькающие на тамошнем телевидении. Спектакль принимали бурно и весело, постоянно держалась атмосфера праздника. Впрочем, и через неделю, когда я снова посетила это шоу, публика смеялась буквально до слез и искренне сопереживала – тогда как по «Звукам музыки» у меня создалось впечатление, что зальцбургская публика ведет себя довольно сдержанно, даже притом что места раскуплены за полгода. Рядом со мной сидела пара средних лет и  весь спектакль мужчина повторял в тихом восторге: «Это невозможно, это невозможно… С ума сойти!»

До сих пор я видела только (не вживую, конечно, и когда я заикнулась об этом Крёгеру, он рассмеялся: «Ты слишком молода!») берлинскую постановку 1986 года, и Альбена там играл легендарный Стив Бартон. Спектакль мне очень понравился, особенно, в свете нынешнего явно искусственно раздуваемого противостояния, и в России, и не только, и когда я узнала, что Уве Крёгер будет играть в этом спектакле, срок моего отпуска в этом году моментально определился. Я должна была это увидеть – и прямо на премьере.

Для тех, кто не в курсе: 

Травести-клуб под названием La Cage aux Folles в Сан-Тропезе. Владельцы клуба – семейная пара, Жорж –  конферансье и Альбен – звезда клуба, известная публике как Заза. Живут они в своем веселеньком гнездышке над клубом – в атмосфере постоянных разборок, претензий «артисток», завидующих положению Заза, в общем, скучать не приходится. Но у Жоржа имеется сын, Жан-Мишель. Богемная мамаша в свое время сбросила ребенка на руки нестандартному папаше и усвистала по своим делам, лишь изредка разрождаясь открыткой на день рождения – в неправильный день. Жорж и Альбен вырастили мальчика как сумели, Альбен всеми силами старался заменить ему мать, не всегда удачно, зато со всей душой, и искренне к нему привязан. Между тем, мальчику двадцать четыре года, он собрался жениться на милой девушке (Альбен: Наш сын собрался жениться. Где-то мы с тобой допустили ошибку…), и буквально завтра родители невесты собираются явиться в гости знакомиться с родителями жениха. Проблема в том, что отец невесты – политик типа г-на Милонова. И этим все сказано.

Жан-Мишель просит Жоржа связаться с его матерью и уговорить ее прийти к ним, чтобы они на один вечер изобразили нормальную семью. В квартире полностью меняют обстановку из откровенно фривольной на устрашающе пуританскую. Понятно, что Альбену в этой «нормальной» семье места нет, и Жан-Мишель с легкостью готов выставить свою названную «маму» на этот вечер в гостиницу. Только в гримерной перед самым выступлением Жорж набирается храбрости и объясняет Альбену, как обстоят дела – ему нет места на помолвке собственного «сына». Учитывая гиперэмоциональность звезды, все ждут взрыва, однако Альбен, выйдя из-за ширмы, только холодно извиняется: «Я должна идти на сцену», просит остальных актеров удалиться и разражается истинным гимном: «Я есть то, что я есть».

На следующее утро Жорж придумывает компромисс – Альбен будет присутствовать в качестве дядюшки – и безуспешно учит Альбена вести себя, как мужчина. Результат получается плачевный, и когда приходят гости, Альбен тихо смывается в свою комнату. Мать Жан-Мишеля так и не изволяет явиться, все планы Жоржа и Жан-Мишеля рушатся, но в решающий момент является Альбен в женском обличье (А вот и мама!) и виртуозно спасает положение. Гости довольны, очаровательная Заза ведет их в ресторан, там ее узнают и просят исполнять песню (Я больше этим не занимаюсь, теперь я – мать!), гости сами уговаривают Альбена выступить, все идет прекрасно, но – увы – завершив песню, Альбен по привычке срывает парик. Далее следует тяжелый разговор в квартире, но девушка решает пойти против воли отца и выйти замуж за Жан-Мишеля, юноша наконец осознает то, что уже второй акт пытается донести до него Жорж: как это ценно, когда кто-то любит тебя и заботится о тебе, и Жан-Мишель просит у Альбена прощения. Отца невесты вынуждают дать согласие на брак дочери шантажом, так как журналисты заметили его в такой компании, и политика выводят из квартиры тайком через сцену клуба, переодетым в женское платье. Все довольны. Альбен выходит на сцену в элегантнейшем белом костюме, ничего женского в его повадке уже нет, и они с Жоржем поют друг другу: «Я молод и влюблен». 

Мне искренне понравилась берлинская версия, но в сравнении с ней в Зальцбурге было зрелище куда более яркое, многоцветное, вызывающее, смешное и – пронзительное. Я уже много раз говорила о том, в каком я восторге от режиссеров Андреаса Гергена и Христиана Штруппека и повторю это еще раз, они снова сделали совершенно замечательное шоу. Хореография тоже выше всяких похвал. 

Открывается шоу неожиданной сценой, в которой маленький мальчик с куклой красуется перед зеркалом, примеряя материну шляпу и туфли, потом приходит мама, качает головой и с тяжелыми вздохами уводит его со сцены (небольшая претензия – по прическе «под горшок» и брюкам еще не очевидно, что это не девочка, я в его возрасте одевалась примерно так же… только в куклы не играла…:) ), по сторонам шкафа становятся два могучих культуриста, раскрывают дверцы… и начинается парад красоток со всех концов света…

Все персонажи были великолепны – прелестные кажетки (Я не занимался бы этим, не будь моя жена беременна!), уморительный дворецкий-Жакоб, видящий себя камеристкой, суровый адепт благопристойности Дэндон, симпатичный, блондинистый сосредоточенный на своей любви и перспективах до полного невиденья всего остального Жан-Мишель, прелестная Анн и бесконечно элегантный и остроумный Жорж. Жоржа играет актер изящный и миниатюрный – во всяком случае, он выглядит так рядом с Уве, который и так широк, как шкаф, а встав на каблуки, становится  просто огромен. Эта разница постоянно обыгрывается: Альбен жеманно похлопывает Жоржа по плечу, и тот скрючивается от боли, Альбен падает Жоржу в объятья, и они застывают в классически романтической позе: «Ну что?!» «Да мне тебя не поднять!» Смешно выглядит и то, как, танцуя с Дэндоном, Альбен отрывает его от пола.

В постановке 1986 года самым сильным моментом был эпизод, где Дэндон кричит на свою дочь: «Да они же гомосексуалы!», и девушка холодно отвечает: «Не ори, папа, они знают, кто они». Зал после этого разразился аплодисментами (sic!). Жаль было, что здесь эта фраза полностью потонула в общем споре, оставшись незамеченной, вероятно, по вине актрисы – Ханны Кастнер, Лизль из «Звуков музыки». Ханна – очаровательнейшая девушка с прелестнейшей улыбкой с ямочками, смотреть на нее – одно удовольствие, но что-то кроме улыбки я в ней уже которое шоу ничего особенного не могу разглядеть. Роль Анн, конечно, чисто вспомогательная, однако и то, что можно из нее сделать, здесь сделано не было. 

Еще в берлинской версии Жан-Мишель просил прощения у Альбена и Жоржа, встав перед ними на колени, здесь обошлись без этого пафоса, и, на мой взгляд, зря, 

драматизм момента был бы усилен. 

В середине мюзикла была большая вставка – представление клуба с личным шоу Крёгера. Он появляется на сцене на верхушке гигантского тортообразного белорозового кринолина, спускается оттуда, оказавшись в коротеньком платьице в тех же белорозовых кружевах («Прелесть, правда? Обошлось в кругленькую сумму! Костюм тоже…»), рассказывает анекдоты, играет с залом, отчасти импровизируя. Но самый убойный момент следует дальше, когда после выступления кажеток Крёгер возникает в глубине сцены в костюме… Элизабет! В той самой картинной раме. И кивает с улыбкой Джоконды, наблюдая, как зал корчится от смеха. Сбылась мечта всей жизни. 

И внезапным ударом по нервам после всего этого веселого безобразия становится главное соло Альбена, завершающее первый акт. Альбен один стоит на сцене в черном, закрытом по горло платье в пол. Вся сцена невероятно пронзительна до последнего жеста и взгляда, когда Крёгер замолкает, с яростью срывает парик и швыряет подвернувшейся кажетке, а потом уходит в через зал, в бок, и на краю сцены снимает туфли на высоких каблуках – в этом есть что-то бесконечно интимное, он словно бы обнажает всю душу перед публикой и становится кристально ясно, что это – его собственная, личная война. Потому что и в наше время, и на благополучном Западе, все равно нелегко отличаться от большинства…

P.S.

Воспользовавшись тем, что я снова оказалась в Зальцбурге, я заглянула и на «Звуки музыки», первое представление сезона, втиснутое между «Ла кажами». Прикольно было уже просто посмотреть на Уве в образе фон Траппа: сегодня он играет трансвестита, завтра – отца семерых детей, морского капитана. Но, хотя, казалось бы, любимые шоу с любимыми артистами мне не приедаются, «Звуки» в этот раз смотрелись бледновато. Спектакль уже идет третий сезон, в составе произошли некоторые изменения к лучшему: мне гораздо больше понравился нынешний Макс и нынешний Рольф – тот же блондинчик, что играет Жан-Мишеля в «Ла каж», более арийской наружности, чем прежний актер. Дети, однако, остались те же, и дети… элементарно подросли! И это уже не смотрится так, как было раньше... Самая маленькая уже не производит прежнего впечатления, да и на руки ее поднимают не без натуги… Но самое печальное, что сменилась главная героиня, больше нет Вицке, а без Вицке это уже совсем не то. Меня как любителя наибольшего возможного натурализма и деталей сразу напрягла ее красивая стрижка. Модная стрижка – у послушницы? У Джули Эндрюс в фильме были короткие волосы, но обрезанные без претензий, у Вицке – скромный узелок на затылке. И для Уве Вицке все-таки – тоже «его» женщина, почти как Пия, и с новой актрисой такой «химии» уже не ощущалось. Да и поднадоело ему, наверно, просто-напросто – после того как в этом году появились два куда более многозначащих для него проекта. Но смотреть все тот же жизненно-реалистичный Эдельвайс я могла бы до бесконечности: здесь, когда на втором куплете барона душат рыдания, и он сбивается, песню подхватывают дети, обступив его, и Георг с изумлением смотрит на свою любимицу Бригитту, на глазах у зрителей осознавая, что его семья и есть его Heimat, родина, которую он может взять с собой и на край света…

   

ВЕЧНАЯ ЗАГАДКА: судьба Людвига II Баварского и отражение ее в искусстве - авторская программа

Новое выступление. На этот раз будет лекция, посвященная моему любимому историческому персонажу - Людвигу Баварскому, покровителю национальной оперы и технического прогресса, строителю сказочных замков.
27 ноября, в 17.00, там же, в библиотеке Маяковского (Невский 20) я расскажу о судьбе Людвига и интерпретациях ее в современном кино и театре.

Большое здание с колоннами на углу Невского и Мойки, центральный вход, по лестнице на второй этаж, попадаете в ротонду и там от входа первая дверь налево - Центр по искусству и музыке. Добро пожаловать, буду  очень рада!

 

ПОЛНОЕ ЗАТМЕНИЕ

Результат давних планов и двух месяцев работы. Totale Finsternis. На самом деле нечто среднее между Балом вампиров и моим собственным готическим романом, в любом случае, в вольной интерпретации. Граф-вампир на полуночном балу готов обратить очарованную им девушку. На часах почти полночь - самое время для вампирского поцелуя, красная и черная розы олицетворяют персонажей, выползающая из-за цветов ядовитая змея - опасность темного наваждения.
Вампира я делала с Томаса Борхерта в роли графа фон Кролока (костюм основан на мадьярско-венско-нашей версии, но далеко от нее ушел), а под девушкой (страшная тайна) я подразумевала Джессику Кесслер - мою любимую Сару, тем более что именно она играла эту роль с Томасом в Гамбурге. Но Джессика с непривычки не получилась (все-таки первая попытка сделать женский портрет), так что пока обойдемся Томасом.

Размер примерно 17 х 20 см.

Почему-то мои вампиры в зеркале отражаются 

А Стив, почуяв фотосессию, решил тоже присоединиться ;)